Элизабет Чедвик - Ради милости короля Страница 84

– Но вам все же придется отправиться в Германию?

– По всей вероятности. – Роджер смотрел в окно, избегая ее взгляда.

Ида засунула руки под шитье, чтобы муж не заметил их дрожи. Германия! Это все равно что Иерусалим.

– Когда вы уезжаете? – севшим голосом спросила она.

Он сложил пергамент и засунул за пояс.

– Завтра. У меня мало времени.

Иду словно ударили в живот.

– Тогда мне нужно собрать ваши вещи, – услышала она собственный голос. – Вам понадобится парадный наряд и несколько смен белья… Я… – Она сглотнула. – Я думала, мне хватит времени закончить вашу рубашку…

Ида опустила взгляд на мягкий отбеленный лен в своих руках и заморгала. Слеза упала на ткань и оставила прозрачное пятно. Еще одно лето пройдет впустую. Еще один широкий шаг к старости.

– Ида… – Он потянулся через оконный проем и взял жену за руки. – Это мой долг…

– Да, – сухо согласилась она. – Я не отпустила бы вас, но мне тоже известен мой долг.

Ида высвободилась и лихорадочно заработала иглой. Шов шел вкривь и вкось, и она укололась, испачкав чистую белую ткань своей кровью.

– Оставьте, – произнес Роджер. – Это не важно. У меня хватает рубашек.

– Нет, важно! – закричала она вне себя от ярости и нестерпимой боли. – Возможно, не для вас. Для мужчины рубашка – это просто рубашка. Но для жены, которая ее сшила, которая плакала над ней и кололась до крови, это намного больше, чем… чем долг. – Ида вскочила.

Когда Роджер протянул к ней руку, она выставила ладонь, чтобы остановить его.

– Нет! – отрезала она. – Мне нужно собраться с духом. Оставьте меня в покое.

Ида удалилась в спальню и задернула занавеску. Глаза наливались слезами, но она знала, что должна дать выход чувствам и двигаться дальше, выплакаться и казаться спокойной.

Роджер последовал за ней, отдернул занавеску.

– Я бы остался, если бы мог, – произнес он с ноткой раздражения, отчего Ида вздрогнула. – Но, давая клятву верности Ричарду, я обещал служить ему в подобных обстоятельствах, и кем я стану, если нарушу свой обет? Все слезы мира ничего не изменят.

– Знаю, – печально ответила Ида. – Но по крайней мере я могу выбирать, плакать мне или нет.

Он развернул ее и грубо притянул к себе:

– Вы полагаете, когда я покину вас завтра, мне захочется унести с собой воспоминание о ваших слезах?

– А может, мне нужно, чтобы вы унесли именно это воспоминание, – парировала она, превозмогая боль.

Они стояли совсем близко, задержав дыхание. Ида подумала, что сейчас Роджер отвернется и уйдет. Отчасти ей хотелось этого и чтобы ее горе стало всеобъемлющим, но он лишь схватил ее крепче и жарко поцеловал, и она ответила, так что их дыхание смешалось.

– Я скажу вам, какое воспоминание я хочу унести, – произнес он. – Более того, покажу.

Роджер подхватил жену на руки и увлек в супружескую постель.

Рано утром, еще в серых сумерках, Ида наблюдала, как Роджер удаляется от Фрамлингема со своим отрядом рыцарей, оруженосцев и священников, везя вещи на вьючных лошадях. Он не взял повозку, желая выиграть время. Гуго гордо стоял рядом с матерью, вскинув голову и по-мужски засунув руки за пояс, хотя Ида знала, что через час он снова станет мальчиком и будет гонять мяч или скакать на лошади наперегонки с друзьями.

Ида была не в силах улыбаться, но подняла руку в ответ на прощальный салют Роджера. Она не видела его лица, когда он скакал прочь, но чувствовала его напряжение и вспоминала о часе, который они провели вчера днем в спальне, и обо всем, что не было произнесено, но было сказано на интимном языке прикосновений. Роджер тоже не улыбался. Все, что у них осталось, – зловещее равновесие, необходимое, чтобы идти по тонкому канату над острыми ножами внизу, часть которых они выковали сами.

Когда последняя лошадь выехала за ворота Фрамлингема, гусак поспешил через двор, шипя и гогоча, словно преследуя незваных гостей. В другой раз столь комичное зрелище изрядно повеселило бы зрителей, но сегодня никто не смеялся.

Глава 31

Сильный шквальный ветер окрасил волны в серый цвет и подернул мраморными разводами белой пены. Море билось в борта и брызгало солью. О настоящем шторме речь не шла, но Роджер знал, что в пути будет сыро и холодно, а тех, кто подвержен морской болезни, вывернет уже через пару часов. Сам он не слишком страдал от нее, разве что при очень сильной качке.

Прибывший юноша встал рядом с Роджером, глядя на свежеоснащенный и нагруженный провизией корабль. Плечи подростка поднимались и опускались в такт учащенному дыханию, и у него был вид почуявшей добычу борзой. В возрасте почти четырнадцати лет Уильям Фицрой служил оруженосцем в доме юстициария Джеффри Фицпитера, пока ему не приказали стать заложником при выкупе единокровного брата.

На юноше была котта из роскошной шерсти, окрашенной сернистым колчеданом и усеянной серебряными жетонами. Подбитый мехом плащ скрепляла круглая серебряная брошь на плече, а ноги были обуты в мягкую красную кожу – красивую, но непрактичную, по мнению Роджера. Его собственный наряд состоял из прочных вещей, способных пережить превратности путешествия, а сапоги были сшиты из грубой воловьей шкуры, щедро навощенной для защиты от дождя и моря.

Роджер был искренне рад, что Ида не знает о судьбе юноши и не сходит с ума от беспокойства. Прощание с мужем далось ей нелегко, и, увидев, как жена отреагировала на требование Лонгчампа отдать Гуго, он решил не говорить ей, что Уильям тоже в списке заложников. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Нам пора на корабль, – произнес Роджер.

Сухо кивнув, юноша направился к сходням. Он высоко держал голову, надменно глядел на окружающих. Роджер понимал, что паренек пытается спрятать страх, как понимал и то, что его собственные сыновья и дочери никогда бы не повели себя подобным образом. Их учили быть вежливыми со всеми, вне зависимости от положения, поскольку это и есть истинный признак благородства. Юноша держался так, словно общение с нижестоящими могло его запятнать.

Роджер собирался предложить Уильяму познакомиться с матерью и единоутробными братьями и сестрами, но его внимания постоянно требовали более важные вопросы, связанные с управлением государством и правосудием. Устроить встречу не было ни времени, ни возможности, тем более что сам он испытывал в отношении ее двойственное чувство. Проще было сказать «когда-нибудь», чем сделать.

Ступив на палубу и взглянув на выход из гавани, Роджер увидел над морем тяжелую серую пелену дождя.

– Нас ждет малоприятное плавание, – сообщил он юноше, присоединившись к нему под навесом. – Найдется ли у вас в багаже более прочная обувь?