Элизабет Чедвик - Ради милости короля Страница 92

– Папа, папа! – заверещала она и бросилась к Роджеру.

– Милая! – Он поднял ее в воздух и закружил.

Какое облегчение, что дети его помнят! Роджер вовсе не был уверен, что задержался в их памяти. Дочка звонко чмокнула его в свежевыбритую щеку и обхватила за шею, и отчего-то ему стало трудно дышать, то ли от крепких объятий, то ли оттого, что сжалось горло. Мари держалась поодаль, хотя ее лицо озарилось улыбкой, и Роджер испытал укол боли, увидев, как много уже в ней от маленькой женщины, даже посреди детской игры. Трехлетний Ральф тоже попросился на ручки, хотя Роджер увидел, что требование сына порождено бравадой, а не пылкой любовью, и ощутил, как ребенок застыл и напрягся, когда его подняли. Уильям, на два года старше, ждал неподвижно, словно молодой дубок, но при этом улыбался, показывая щель между передними зубами: у него недавно выпал молочный зуб.

Затем Роджер увидел за спинами детей Иду, которая вышла поприветствовать его, прижимая к левому боку крошечного запеленатого младенца. Ее взгляд был настороженным и даже немного враждебным. На лице жены не играла радостная улыбка, и у него засосало под ложечкой. Он опустил Маргариту и Ральфа и подошел к ней.

– Это твой новый сын, – сухо сообщила она. – Я назвала его в твою честь, хотела напомнить себе, что у него есть отец.

Ида сунула младенца ему в руки, прежде чем Роджер успел обнять ее.

Ребенок был совсем крошечным, не больше двух недель от роду, и еще не успел округлиться. Его глаза были темными и обещали стать карими, как у Иды.

– Вы должны были мне написать, – упрекнул он. – Должны были известить.

– И куда же мне следовало отправить гонца? – мрачно посмотрела на него Ида. – Я не знала, где искать вас, и не думала, что вас интересуют подобные пустяки.

– Мне хотелось бы знать, что вы снова в тягости, и знать, как вы поживаете.

– Неужели? – Ида смерила мужа еще одним долгим взглядом.

Они до сих пор не обнялись.

– Ну конечно! – Роджер приобнял ее и попытался поцеловать, но она увернулась, и он поцеловал ее в щеку, мягкую, но холодную весенним днем.

– Несомненно, вы хотите искупаться и поесть, – произнесла она. – Полагаю, вы опередили своих людей и скоро они будут здесь. – Ида забрала ребенка и направилась к дому.

– Не раньше чем через час. – Он оглянулся. – Где Гуго?

– Скачет с конюхом и собаками, – ответила она. – Я не знаю, когда они вернутся. Сын весь в вас.

Ида отдала ребенка служанке и велела набрать ванну и принести еду.

Роджер ощутил, как эмоции внутри его свиваются в тугой узел и раздражение превращается в ярость.

– Я не по собственной воле провел столько месяцев при иностранном дворе, а исполнял свой долг.

Они поднялись по лестнице в покои. Служанки уже вытащили большую овальную ванну и теперь лили в нее ведрами горячую и холодную воду. Роджер заметил, что все держат голову низко и отводят глаза, и понял, что дело не только в почтении. Ледяная атмосфера в доме могла бы заморозить саму преисподнюю.

Ида открыла крышку сундука и достала аккуратно сложенную чистую рубашку, брэ и чулки. От одежды веяло ароматом лаванды и специй.

– Я сшила их для вас, – сообщила она. – Осенью. Я думала, вы вернетесь домой до Святок. Я думала… – Ее подбородок задрожал. – Что ж, вы не вернулись, и я убрала их подальше вместе с надеждой увидеть вас до конца года.

Роджер снял шляпу и осторожно положил на другой сундук.

– Я продала все до единой свои драгоценности, – сообщила Ида. – Сняла драпировки со стен. Разорила и измучила наших арендаторов и вассалов. Я верила, что с каждой серебряной монеткой, которую мне удавалось выжать, вам остается провести в Германии на одно мгновение меньше.

Ида прижала ладонь ко рту, и Роджер увидел, что она борется с собой. Но когда он собрался заговорить, она убрала ладонь и посмотрела на него полными слез глазами:

– Вам… и моему сыну. Почему я должна была сообщить вам, что жду ребенка, если вы не сообщили мне об Уильяме? Мне пришлось выспрашивать подробности у Александра из Ипсуича. Вы знаете, как больно мне было? Почему вы не сказали? Почему?

Роджер протянул к ней руки:

– Потому что я понимал: вы будете волноваться, и попусту.

– Вы думали, я не узнаю?

– Надеялся, что не узнаете, – поморщился он.

Ида ахнула.

– Я видел, как вы обезумели при мысли, что надо отдать Гуго. А так вам придется страдать и из-за другого своего сына… или даже больше, потому что вы так и не смогли назвать его своим. Возможно, я ошибался, но сообщить об этом в письме как о чем-то, чего нельзя изменить… – Он вздохнул. – Я принял решение, и если оно было неверным, простите, но что сделано, то сделано. – Роджер снял пояс и котту. – Я собирался рассказать вам сейчас, чтобы не осталось недомолвок, но опоздал, и об этом сожалею тоже. Злитесь на меня, если хотите, но судья может принимать неверные решения, особенно когда ему нечем руководствоваться, кроме собственного чутья.

Роджер увидел, как Ида закусила губу и отвернулась, и испугался, что уже слишком поздно.

– Поверьте, я думал о вас каждый день своего отсутствия, – сказал он. – И о детях. Я не забывал вас.

– Но я все равно ощущала себя забытой, – надтреснутым голосом возразила Ида. – И незначительной.

– Ничего… Вы не представляете, как мне вас не хватало. – Роджер заключил ее в объятия и крепко сжал. Он почувствовал биение пульса на шее жены и вдохнул едва уловимый аромат жимолости – ее любимый.

– Верно, не представляю, – ответила она и, внезапно запустив пальцы в его волосы, откинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Ее глаза были полны ярости и блестели от слез. – Иногда мне кажется, что это место – край света, а я все равно что вдова.

– Глупости! – прорычал Роджер. – Вы моя жена. Вы не обычная женщина. Вы графиня Норфолк.

– Да, – согласилась она. – Я часто твердила это себе во мраке ночи, после того как весь день пыталась извлечь деньги для выкупа из пустых или запертых сундуков, или развлекала знатных людей, направлявшихся поклониться гробнице в Эдмундсбери, или решала проблемы поместья, но порой слова утрачивали смысл, и я больше не знала, кто я, и мне начинало казаться, что я самозванка… оборванка с миской для подаяния, которую скоро разоблачат.

Роджер снова крепко прижал ее к себе, потому что не знал, что сказать. Мудрые слова легко приходили ему на ум в кресле судьи, где границы задавали древние традиции, а поскольку он так долго отсутствовал дома и жил в мужском окружении, его навыки общения с женой заржавели. Не способствовало пониманию и то, что Ида еще не оправилась от родов и была плаксивой и хрупкой.

– Вы никогда не казались мне оборванкой, – неловко произнес он. – Я всегда считал вас полной изящества и прямоты.