Мэри Маргарет Кей - Индийская принцесса Страница 95

Но Шушила ничего не знала о переписке. Прочитав ответ сводной сестры на первое переданное ей письмо, она, видимо, пришла к выводу, что заточение и суровое обращение довели Каири до состояния рабской покорности и она уже не представляет никакой угрозы. Анджули было сказано, что она снова может свободно расхаживать по женской половине, если не станет соваться в покои первой рани.

Срок родов приближался, и обитательниц занана все сильнее охватывала пьянящая смесь тревоги и возбуждения. Напряжение изо дня в день возрастало, и под конец даже Анджули, всеми игнорируемый наблюдатель, заразилась общим волнением и начала со страхом думать о том, как подобная нездоровая обстановка подействует на ее нервозную сестру. К всеобщему удивлению, Шушила оставалась невосприимчивой к царящей в занане атмосфере. Она пребывала в прекрасном расположении духа, не закатывала никаких истерик (которых ожидал бы любой, кто ее знал), продолжала цвести и хорошеть и, по всей видимости, нисколько не боялась родов. Но Анджули, узнавшая об этом из разговоров женщин, заподозрила, что причина такого спокойствия кроется в предыдущих двух выкидышах, которые произошли на столь раннем сроке, что их и выкидышами-то нельзя было назвать.

Она предположила (как оказалось, правильно), что Шу-шу внушили – или она сама себя убедила? – будто сравнительно слабые болевые ощущения, испытанные ею тогда, и есть те самые ожидаемые ею «родовые муки», и что ни у новой дай, ни у придворных дам не хватило смелости вывести ее из заблуждения. Настоящих неприятностей нужно ждать, когда у нее начнутся схватки – и на сей раз рядом не будет ни Гиты, чтобы помочь ей, ни любящей сводной сестры, чтобы утешить и поддержать ее.

Схватки у Шушилы начались теплым весенним вечером, незадолго до десяти часов. Весь следующий день и часть следующей ночи ее дикие вопли разносились по занану и отражались жутковатым эхом в колоннадах, окружавших сады. В какой-то момент этого бесконечно долгого дня одна из служанок, с серым от страха и недосыпания лицом, прибежала к Анджули и задыхаясь выпалила, что она должна немедленно явиться в королевские покои: рани-сахиба ее зовет.

Пришлось подчиниться, хотя Анджули не питала никаких иллюзий относительно внезапного желания Шушилы видеть сестру: Шу-шу изнемогала от боли и страха, и именно боль и страх побудили ее послать за единственным человеком, который никогда не подводил ее и который, как она интуитивно знала, не подведет и сейчас. Анджули прекрасно понимала, как сильно она рискует, входя в покои сестры в такое время. При неблагоприятном исходе родов кого-нибудь непременно обвинят в произошедшем, и это будут не боги, не естественные причины и не любая из бхитхорских женщин – вину возложат на нее. На сей раз виноватой окажется Каири-Баи, «полукровка», которая из ревности или из желания отомстить за дурное с ней обхождение навела порчу на ребенка или его мать, и она будет сурово наказана.

Но даже будь у нее возможность отказаться идти к Шушиле (а таковой не имелось), она все равно пошла бы. Только глухой или жестокосердный мог остаться равнодушным к этим душераздирающим крикам, а Анджули не была ни глухой, ни жестокосердной. Она поспешила к сестре, и до самого конца тяжелых родов именно за ее руки судорожно цеплялась Шушила, впиваясь в них ногтями, царапая до крови и умоляя позвать Гиту, чтобы она облегчила муки… бедную Гиту, якобы сломавшую шею при падении с крыши более года назад.

Новая дай, заменившая Гиту, знала толк в повивальном деле, но в болеутоляющих средствах разбиралась хуже своей предшественницы. Вдобавок она никогда прежде не имела дела с пациенткой, которая не только не пыталась помочь себе сама, но и делала все возможное, чтобы помешать любому другому оказать ей помощь.

Первая рани металась на постели, визжа и вопя дурным голосом, яростно царапая лица женщинам, пытавшимся ее удержать. Если бы не своевременное появление сводной сестры, кончилось бы тем, что она нанесла бы себе серьезные телесные повреждения или сошла бы с ума. Но всеми презираемая вторая жена преуспела там, где все остальные потерпели неудачу: хотя вопли продолжались, они стали раздаваться реже, и вскоре обезумевшая от боли и страха роженица начала тужиться, когда схватки усиливались, и расслабляться, когда они стихали, а дай облегченно вздохнула и стала надеяться, что, возможно, все еще обойдется.

День угас, и снова наступила ночь, но на женской половине дворца мало кто мог заснуть, а у женщин в комнате роженицы не было ни одной свободной минутки, даже чтобы перекусить на ходу. Шушила совсем обессилела и до такой степени натрудила горло воплями, что больше не могла кричать, а только стонала. Однако она продолжала цепляться за руки Анджули, словно за единственную надежду, и Анджули, смертельно усталая, по-прежнему склонялась над ней, подбадривая, уговаривая проглотить ложку общеукрепляющего травяного отвара или приправленного пряностями вина, утешая, лаская, упрашивая сестру, как часто делала в прошлом.

– И на какое-то время, на короткое время, – сказала Анджули, повествуя о той безумной ночи, – мне показалось, будто она стала прежней маленькой Шу-шу и мы с ней снова друзья, как в былые дни. Правда, даже тогда в глубине души я понимала, что это не так и прошлого не вернуть…

Если не считать неуправляемого истеричного поведения Шушилы, все проходило без серьезных осложнений, и сразу после полуночи она наконец разрешилась от бремени. Ребенок появился на свет очень легко: сильный здоровый младенец, который громко кричал и молотил по воздуху крохотными кулачками. Но дай побледнела, когда подняла его, а столпившиеся вокруг возбужденные женщины, нетерпеливо ожидавшие великого момента, разом попятились и затихли. Ибо ребенок оказался не желанным сыном, с такой уверенностью обещанным прорицателями, а дочерью.

– Я увидела лицо Шушилы, когда ей сообщили это, – сказала Анджули, – и я испугалась. Испугалась, как никогда прежде: за себя… и за новорожденного тоже. Мне показалось, будто покойница вернулась к жизни и там, на кровати, лежит Джану-рани – Джану-рани в одном из своих приступов лютой ярости, холодная и смертоносная, как кобра. Прежде я никогда не видела такого сходства. А тут вдруг увидела. И в тот же миг поняла, что всем присутствующим в комнате грозит смертельная опасность. Мне – в первую очередь. Шушила, разочарованная ребенком, нанесет удар с бешенством тигрицы, у которой отняли детенышей, как она уже дважды делала прежде (да, теперь я это знала). Только на сей раз все окажется гораздо хуже: на сей раз ее гнев и разочарование будут в десять раз сильнее, поскольку она выносила этого ребенка все девять месяцев в полной уверенности, что родит сына, и претерпела немыслимые муки, чтобы произвести его на свет, – а это оказалась дочь.