Любовь в облаках - Байлу Чэншуан Страница 11

Мин И вздрогнула, проснулась. Влажные глаза — всё ещё затуманенные сном и прошедшей ночью — испуганно встретились с его взглядом.

Он склонился к ней, провёл пальцем по её носику — так, как гладят ту, кто уже стала частью тебя:

— Я просто съезжу… и сразу вернусь. К тебе.

Она надулось, недовольно сморщив носик, и с детским упрямством натянула на голову парчовое одеяло.

Цзи Боцзай усмехнулся, наклонился и, сквозь ткань, легко поцеловал её в макушку, а потом встал, оделся и широкими шагами вышел за дверь.

Очевидно, в хорошем настроении — насыщение делало своё дело — он вошёл в зал сияющий, как весеннее солнце, и тут же вызвал дружеские насмешки:

— Это ж какую небывалую драгоценность заполучил наш господин Цзи, что ходит теперь такой счастливый?

— Ты бы видел! Вчера он лично вёз ту красавицу в повозке — и красотой она, право слово, могла целый город свести с ума!

— Город — это хорошо, а неужели господин Цзи теперь и впрямь решил остепениться?

За столом сидели в основном знатные отпрыски — сыновья влиятельных кланов и сановников, давно привыкшие к жизни в праздности и вольности. Цзи Боцзай не стал держаться с ними свысока — опустился к трапезе, лениво обнял стоящую рядом с ним служанку, и с лёгкой усмешкой бросил:

— Так, свеженького попробовать.

Среди гостей был и господин гун Ци — он покачал чашу и, словно в шутку, заметил:

— Ты ведь собираешься стать сыцзи[1], а всё ещё вот так бесчинствуешь — нехорошо!

Он говорил вполголоса, с усмешкой, но в зале тут же настала короткая тишина — бокалы замерли в воздухе, и все, чуть подавшись вперёд, заговорили с живым интересом:

— То есть… всё уже решено?

— Да сы[2] уже подписал приказ, — небрежно кивнул гун Ци. — Осталось только пройти формальности во внутренних канцеляриях. — Он поднял чашу в сторону Цзи Боцзая. — Так что этот ужин — считай моё предварительное поздравление.

— Сразу стать сыцзи — господин Цзи, ваша дорога светла и безгранична! — заговорили один за другим, поднимая чаши.

На бумаге должность сыцзи означала всего лишь «ведающий жертвоприношениями во внутреннем дворце», но все здесь прекрасно понимали: на деле этот пост доставался лишь самым приближённым к да сы. Сыцзи мог вмешиваться в дела императорского рода, давать советы по устройству городов, и по влиянию порой превосходил даже гунов без реальной власти.

До следующего Большого собрания Цинъюнь было ещё далеко, а да сы уже одарил Цзи Боцзая столь высоким назначением — это говорило о безусловной благосклонности.

Цзи Боцзай поднял чашу, чтобы ответить на тост, но в голове почему-то первой всплыла не политика — а образ парадного одеяния сыцзи: парча, украшенная золотом и серебром, шитые тигры, вьющиеся змеи… Ярко, величественно, роскошно.

Он представил, как появится в этом наряде дома — и как широко распахнутся глаза у его маленькой хищницы.

На прошлом пиру, когда она увидела его в обычной одежде чиновника третьего класса, то была так поражена, что почти растаяла. А теперь… Эта парадная форма, кажется, станет её любимым предметом для ухода. Она, вероятно, будет гладить её целыми днями.

Уголки его губ приподнялись, он осушил чашу до дна.

Рядом стоящая служанка тут же ловко наполнила бокал вновь, и, чуть прижавшись к нему, кокетливо прошептала:

— У господина истинно героическая выдержка.

Цзи Боцзай без лишних церемоний усадил служанку себе на колени. Скользнул взглядом — и тут же отметил: до Мин И ей, конечно, далеко, ни лицом, ни притягательностью не дотягивает. Но молоденькая, талия тонкая — для забавы сгодится.

Обняв её одной рукой, он спокойно продолжил беседу с товарищами.

— К слову, место великого сыцзи ведь изначально хотел получить сын старого Цю, — заметил Шу Чжунлинь, лениво обмахиваясь расписным веером. — А теперь — и не слышно о нём. С тех пор как на прошлом пиру произошёл тот инцидент, ворота в дом Цю наглухо заперты. Старик и на утренние совещания теперь не ходит — ссылается на болезни.

— Говорят, испугался, — добавил кто-то.

— Испугался? — Шу покачал головой. — Да он всю жизнь только и делал, что зубы показывал. Уж кого-кого, а его не запугаешь. К тому же, убитые сановники не были к ним близки.

Заговорив об этом, кто-то из собеседников, приподняв бровь, заметил:

— Так убийцу и не нашли?

— Пока нет. — Шу Чжунлинь усмехнулся. — Говорят, уже пытали несколько танцовщиц — трое или четверо не пережили допрос. Но толком ничего так и не добились.

Он кивнул в сторону Цзи Боцзая:

— Хорошо ещё, что у тебя своя защита — а то твоя маленькая красавица точно попала бы под горячую руку.

— Что? — Цзи Боцзай нахмурился. — За то, что танцевала? Разве в этом вина?

— Дело, конечно, не в танцах, — покачал головой Шу Чжунлинь. — Просто среди тех, кто выступал на том пиру, было несколько девушек из уезда Юань. Сыпань сразу определил всех танцовщиц из Юаня как подозреваемых — мол, у них могла быть причина для мести. Потому и приказывал допрашивать жёстко, без жалости.

Он сделал паузу, затем добавил:

— А твоя малышка ведь тоже из Юаня.

Глава 8. Цветущий ловелас

Уезд Юань находился за Южной горой города Му Син и славился кровавым женьшенем. Но рос он в основном на отвесных скалах и обрывах.

С тех пор как придворный лекарь Вэй Хунфэй стал расхваливать чудодейственные свойства кровавого женьшеня, местные власти начали принуждать крестьян рисковать жизнью ради сбора — падали со скал, погибали один за другим. Многие семьи осиротели, распались.

Среди тех танцовщиц, что прибыли из Юаня, почти у всех в семьях были собиратели женьшеня. Потому сыпань и заподозрил, что у них могла быть причина затаить злобу на Вэй Хунфэя.

— В таком случае, тебе бы стоило быть осторожнее, — тихо заметил гун Ци, взглянув на него.

Но Цзи Боцзай лишь усмехнулся:

— Если уж и ненавидеть, то в первую очередь — местных чиновников. С какой стати им затевать целую операцию, чтобы убить именно Вэй Хунфэя? Да и в тот вечер погиб не только он — так что версия явно притянута за уши.

— Гляжу, ты совсем разум потерял от её красоты, — хохотнул Лян Сюань. — Ну, да ничего. На твои похороны мы все придём — в твой седьмой день. Посидим, выпьем, помянем — как-никак, друзья были.

— Да иди ты, — фыркнул Янь Сяо, качая головой.

За столом снова поднялся весёлый гомон, хихиканье и поддразнивания. Цзи Боцзай же ничего не сказал — с ленцой поднёс чашу к губам