Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр Страница 12

Взгляд застывает на отражении в витражном стекле, где насмешкой над миром нежити, вырисовывался огромный крест. Он чуть склоняет голову к правому плечу, наконец, касаясь пальцами горловины рубашки, точнее, белой реверентки, что мерцает в отражении синего стекла.

«Какого хрена здесь происходит?...»

— …Я пришла, чтобы поблагодарить Вас. Вы действительно очень помогли мне… отец Кассиэль? С Вами всё хорошо? Вы выглядите так, будто больны…

«Да просто охренительно! Отец Кассиэль… какого…?!»

Но Кас не успевает додумать. Он с такой силой сжимает спинку лавочки, что в пору признать – он в состоянии оторвать её. Девичий голос облепляет разум тягучим мёдом, а тот поддаётся, с радостью купаясь в сахарном месиве. Последнее, что он чувствует – дрожь земли под ногами, а затем – темнота...

Сколько Кас тогда провёл в темноте – до сих пор не мог сказать точно. Но за всё время память встала на место, наградив руки едва заметным тремором, лицо – хмурым выражением, а шею – белоснежной реверенткой на вороте пасторской рубахи.

Потеря трёх месяцев жизни (по человеческим меркам) казалась чем-то невероятным. Но, что било все рекорды «невероятности» – так это всё, произошедшее в период от разрушения его мира и до присвоения чина отца Кассиэля, да простит же Хаос!

Удивительно, но память была практически идеальной. Практически. Во-первых, он помнил, как Замок Ненависти сложился, словно карточный домик, как он заслонил спиной Изекиль, как ринулся к выходу – на помощь Видару, как потом мрак затянул разум в опасную воронку. Во-вторых, он помнил неизвестно возникшую историю отца Кассиэля, отчётливо ясно – каждый день, что прожил в этом образе: от «якобы рождения» до круговерти молитв, таинств и кротких улыбок.

Но, что между? Что происходило в провале меж двумя жизнями? Сколько он длился? Кому удалось похоронить Паскаля Яна Бэриморта и возродить из его праха отца Кассиэля? Кто стёр из памяти всё, что касалось родной Пятой Тэрры и мира нежити, придумав новую жизнь? И, что более важно, кому нужно пожать горло за столь тупую шутку?

Много позже Кас поймёт, что в своём открытии прежней жизни он не только одинок, но и… практически заживо погребён. Страх за сестру пробьёт сердце навылет. Он перевернёт весь Халльштатт с ног на голову, только толку от этого окажется не больше, чем от зубочистки в пасти акулы. Разрыва границ, как и самих границ между мирами, не обнаружится, а вся нежить, какую он когда-либо знал – просто растворится в людском мире. Все попытки найти хоть кого-то будут обречены на провал на протяжении трёх хреновых месяцев. Трёх! Пока церковь не заговорит о вопиющем убийстве в тюрьме Зальцбурга, пока Паскаль собственными глазами не увидит по телевизору лицо сестры, пока он не наплетёт, что всю свою, да простит Хаос, жизнь мечтал служить в зальцбургской церкви, пока не добьётся встречи с сестрой в тюрьме, а далее – в клинике, пока не увидит заносчивую королевскую задницу в коридорах во, да о таком даже представить раньше было невозможно, врачебном халате!

И тогда он снова испытает тот ужас, что до сих пор жёгся под веками. «Я преклоняю колено!» – с особой отчётливостью раздастся в голове, а хрупкое тело сестры больше не обретёт жизни. Только теперь старый животный ужас видоизменится, потому что его маленькая девочка, его Льдинка, его сестра – не узнает того, кто как умалишённый верил в её воскрешение. И вот ирония – она окажется не живой, а сгнивающей в существовании, а он – практически умрёт, в момент, когда безразличный взгляд безразлично мазнёт по коже.

Лучше не придумать – застрять в мире, в котором в скором времени умрёшь, с любимой сестрой, что натурально страдает и её бывшим (настоящим, будущим? демон теперь уже разберёт!) мужем, который в упор никого, кроме себя и своей больной идеи «излечить мир» не замечает. А вишенкой на торте выступал тот факт, что Паскаль напрочь не чувствовал ауры Кровавого Короля, будто сам Видар оказался настолько пустым, что в этом мире существовало лишь тело: без чувств, эмоций и… души.

Надеждой стал Себастьян Морган. Когда Паскаль увидел его, чинно вышагивающего с тёмно-коричневым дипломатом и в демоновом врачебном халате – Королю Пятой Тэрры захотелось танцевать вполне себе людскую ламбаду вместо чопорных вальсов. Другой вопрос, вспыхнувший на кончиках волос – как заставить вспомнить? Оставалось уповать на чудо, разве что. Либо поучиться урокам манипуляции у того, кто когда-то делал это с такой виртуозностью, что в пору было гордо носить прозвище «Кукловод», а не «Кровавый».

В то утро посещение сестры прошло как обычно – никак. Но в этот раз Паскаль не обращал никакого внимания на враждебное молчание и на, разрезающий на миллионы лоскутков, взгляд. Он болтал без умолку, на ходу придумывал кучу человеческих вещей, которыми они «занимались» в далёком детстве, из всего бреда – честно рассказывал только о родителях и о… брате. Брате, который погиб, спасая её. Правда, не от злобного Генерала Узурпаторов и его приспешницы Тьмы, что в итоге провозгласила себя Королевой Пятитэррья, а из-под колёс несущейся машины. И в момент, когда их взгляды всё-таки смогли пересечься, Паскаль умудрился связать две противоречащие друг другу ауры – Эсфирь и Себастьяна, внушил им коснуться друг друга. Почему-то уверенность брала верх: касание сплетённых аур обязательно заставит Баша всё вспомнить. А если нет, то Кас приблизит день, когда свалится от рака.

Тем не менее, сейчас он лукаво улыбался, прокручивая бокал со скотчем в руке. По бесовским волосам бегала светомузыка, а напротив – покаяться во грехах готовился генерал альвийской армии Себастьян Морган.

— Демон, Кас, я не понимаю, чего хочу больше: обнять тебя или застрелиться, — хрипло протягивает Себастьян, оглядываясь по сторонам.

Паскаль затащил его в самый настоящий центр разврата! Конечно, Баш не имел ничего против людских развлечений, особенно за последние несколько месяцев жизни в шкуре врача психотерапевта. Но, демон подери этого рыжеволосого беса, он даже не удосужился переодеться, буквально сверкая белоснежной реверенткой на весь стриптиз-клуб! Да уж, кто бы мог подумать, что именно это место Кас подразумевал под «безопасным», когда убеждал Себастьяна, что их разговор не для больничных стен, ушей и, тем более, не для Эсфирь, что нуждалась в помощи.

— Давай лучше пообжимаемся, — Кас изящно отпивает содержимое. — Твоей смерти я не перенесу, не после того, сколько сил вгрохал в возвращение.

— Кстати, об этом, мы в достаточно безопасном месте, чтобы ты,