Ты меня бесишь - Екатерина Мордвинцева Страница 13

Она начала с малого — с библиотеки.

В гостиной обнаружился стеллаж с книгами, на который она раньше не обращала внимания. Лира провела пальцем по корешкам — классика, история, философия, несколько томов по экономике и управлению. Ничего личного. Ни одной художественной книги, которую можно было бы назвать «для души». Всё строго, функционально, как в кабинете.

— Скучный у тебя вкус, Дэймон, — пробормотала она, закрывая стеллаж.

Дальше были комнаты. Запертых дверей оказалось три: кабинет (там постоянно торчал он), спальня хозяина (туда она соваться не рискнула) и ещё одна, в конце коридора, которую она раньше не замечала.

Лира остановилась перед этой дверью, прислушиваясь. Из-за неё не доносилось ни звука. Дэймон был в кабинете, она точно знала — слышала, как он прошёл туда час назад. Значит, можно рискнуть.

Ручка поддалась легко. Дверь не была заперта.

Лира шагнула внутрь и замерла на пороге.

Это была комната, которую она меньше всего ожидала увидеть в этом стерильном, минималистичном пентхаусе. Здесь было тепло. Уютно. По-настоящему.

Старый дубовый письменный стол, заваленный бумагами, но не деловыми — какие-то наброски, рисунки, письма. Кожаное кресло с потёртой спинкой — явно любимое, обжитое. На стенах — фотографии. Много фотографий. И книги — настоящие, зачитанные, с загнутыми страницами.

Лира медленно вошла, боясь нарушить эту интимную атмосферу. Она чувствовала себя вором, забравшимся в чужую душу. Но остановиться не могла.

Первое, что бросилось в глаза — портрет на стене. Женщина с тёплой улыбкой и такими же серебристыми глазами, как у Дэймона. Она сидела в кресле, а на коленях у неё сидел мальчик лет пяти — серьёзный, настороженный, но счастливый. Мать.

Рядом — ещё одно фото. Мужчина, мощный, широкоплечий, с такими же хищными чертами лица, как у Дэймона. Он стоял, опершись на капот старого внедорожника, и улыбался в камеру открыто, беззаботно. Отец.

Лира перевела взгляд на письменный стол. Среди бумаг лежала стопка писем, перевязанная выцветшей лентой. Она не решилась их трогать, но заметила на верхнем конверте женский почерк и обратный адрес — какой-то маленький город, название которого ничего ей не говорило.

Дальше, в ящике стола, который оказался незаперт, лежал альбом с фотографиями. Лира осторожно достала его, села в кресло и начала листать.

Детство Дэймона. Вот он с отцом на рыбалке — серьёзный, но счастливый. Вот с матерью в саду — она обнимает его, а он смеётся, запрокинув голову. Вот семейный праздник, много людей, все улыбаются, и Дэймон в центре, с тортом в руках.

А потом фотографии резко менялись. Те же люди, но другие лица. Мать — бледная, осунувшаяся, с пустыми глазами. Отец — постаревший лет на десять, небритый, злой. И Дэймон — подросток, сжавшийся в углу, глядящий в камеру с такой тоской, что у Лиры защемило сердце.

Дальше шли фото, которых, наверное, не должно было быть в семейном альбоме. Похороны. Мать в гробу. Отец, стоящий над могилой с каменным лицом. И снова Дэймон — уже юноша, сжимающий кулаки, с глазами, полными слёз, которые он отказывался проливать.

Лира закрыла альбом. Руки дрожали.

Она вдруг поняла, что ничего не знает об этом человеке. О том, через что он прошёл. О том, что сломало его, сделав таким циничным, таким закрытым, таким холодным.

— Трагедия, — прошептала она. — Ты потерял их. И теперь боишься потерять снова.

В комнате было тихо. Только пылинки танцевали в луче солнца, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Лира сидела в кресле, глядя на фотографии, и чувствовала, как внутри тает лёд, который она так старательно выстраивала последние дни.

Она не заметила, как дверь открылась.

— Что ты здесь делаешь?

Голос Дэймона прозвучал как удар грома. Лира вздрогнула, выронила альбом, и он с глухим стуком упал на пол.

Дэймон стоял на пороге. Бледный, с бешеными глазами, сжимая кулаки. Он смотрел не на неё — на альбом, раскрывшийся на той самой странице, где была фотография матери в гробу.

— Я… — начала Лира, поднимаясь, — я не хотела… дверь была открыта, я просто…

— Ты рылась в моих вещах, — перебил он. Голос его звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты залезла в мою личную комнату. В мою память.

— Я не рылась, — попыталась оправдаться Лира. — Я просто хотела понять…

— Понять? — он шагнул в комнату, и воздух вокруг словно загустел от напряжения. — Что ты хотела понять, Лира? Какое у меня было детство? Почему я такой урод? Надеялась найти оправдание?

— Нет! — она вскинула голову, встречая его взгляд. — Я хотела понять, кто ты. Настоящий. Не тот альфа, который строит из себя ледяную глыбу, а человек, который прячется за этой маской.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое — боль? удивление? — но тут же исчезло, смытое волной гнева.

— Не смей, — процедил он сквозь зубы. — Не смей лезть мне в душу. Ты кто такая? Случайная девка, которую я подобрал в клубе. Жена понарошку, которая исчезнет, как только я разберусь с делами. У тебя нет права копаться в моём прошлом.

— У меня есть право знать, с кем я живу под одной крышей! — выкрикнула Лира, и в её голосе тоже зазвенела сталь. — Ты мой муж, хочешь ты этого или нет. И я имею право…

— Ты не имеешь никакого права! — рявкнул он, подходя вплотную. — Ты здесь только потому, что я так решил. Ты здесь только потому, что мне нужна была фиктивная жена для совета. Ты никто, Лира. Слышишь? Никто.

Он нависал над ней, тяжёлый, злой, и Лира чувствовала, как его гнев давит на неё физически. Но она не отступила. Подняла голову, глядя ему прямо в глаза.

— Тогда почему ты злишься? — спросила она тихо. — Если я никто, почему тебя так бесит, что я увидела твои фотографии? Почему ты боишься, что я узнаю тебя настоящего?

Он дёрнулся, словно от пощёчины.

— Я не боюсь, — выдохнул он.

— Боишься, — настаивала Лира. — Ты боишься, что я увижу того мальчика на фотографиях. Того, который любил родителей. Того, которого сломала их смерть. Того, который…

— Замолчи! — рявкнул он, схватив её за плечи.

Но Лира не замолчала. Она смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы — не жалости, нет. Понимания.

— Ты потерял их, — сказала она. — И теперь боишься потерять снова. Поэтому никого не подпускаешь. Поэтому живёшь один. Поэтому…