Ульяна. Хозяйка для кузнеца - Таша Ким Страница 4

— Так ведь приданое... — начала было Аграфена, но осеклась под его взглядом.

— Собрано? — коротко спросил он.

— Собрано... — тихо ответила тётка.

Спорить было бесполезно. Решение принято.

Сборы были суматошными и молчаливыми. Юлю одели в лучшее платье — тёмно-синий сарафан с белой вышивкой по рукавам. Варвара заплела ей косу заново, вплетая в неё алую ленту. Тётка Аграфена суетилась вокруг, поправляя складки и шепча последние наставления:

— Ты главное не бойся его. Он суров с виду, но справедливый. Вдовец... оно понятно. Ты уж к нему с лаской-то...

Юля кивала механически. Ей помогли надеть тяжелую шубу, на ноги натянули валенки. Сундуки с приданым уже грузили на сани, когда на крыльцо выскочила Варвара с чем-то укутанным в руках.

-Опару! Опару-то забыла, Уля! Вот держи, не разлей только. И потом в теплое место. Не забудь.

Она неловко прижалась лбом к голове сестры. Чиркнула в висок.

-Прощай, сестрица. Будь счастлива.

До церкви ехали молча. Юля сидела в санях Матвея, укутанная в овчину, а он правил лошадью. Она чувствовала жар его большого тела рядом, слышала его ровное дыхание, но не решалась поднять глаза.

В маленькой деревянной церквушке было сумрачно и пахло ладаном и воском. Старый батюшка с седой бородой торопливо пробормотал слова обряда. Юля почти не слышала их. Всё происходящее казалось ей странным сном.

Когда батюшка надел ей на палец тяжелое, простое кольцо Матвея (оно было велико и сидело на её пальце неплотно), она вздрогнула от прикосновения его руки — грубой, мозолистой и горячей.

— ...А жена да убоится мужа своего... — донеслись до неё последние слова венчания.

Всё было кончено. Она замужем.

Путь до села Матвеева занял почти всю ночь. Снегопад усилился, превратившись в настоящую метель. Сани бросало из стороны в сторону. Юля куталась в тулуп и овчину, пытаясь согреться. Согревшись, не выпуская кувшин с опорой из рук Юля уснула. Открыла глаза, когда уже светало. Вокруг все так же сплошной стеной стояли деревья.

Наконец впереди сквозь белую пелену стали проступать избы.

— Приехали, — глухо бросил Матвей и впервые за всё время коснулся её плеча своей огромной ладонью, чтобы привлечь внимание.

Он не сказал «домой» или «в твой новый дом». Просто констатировал факт прибытия.

Изба Матвея оказалась добротной, высокой, с резными наличниками на окнах. Во дворе их встретила пожилая женщина — видимо, соседка или родственница — которая тут же принялась хлопотать у печи.

Матвей помог Юле выбраться из саней. Его рука была твердой как камень.

— Добро пожаловать, Ульяна, — сказал он так же глухо и бесстрастно.

Он распахнул перед ней тяжелую дверь.

Юля переступила порог своего нового дома. В лицо ударило волной тепла и запаха свежего хлеба и чего-то еще... Живого? Она подняла глаза и увидела как с печной лежанки на нее из под лоскутного одеяла смотрят.

Сын Матвея от первой жены.

Юля замерла на пороге. Матвей прошел мимо неё вглубь избы, снимая тулуп.

Она стояла одна посреди чужого дома, чужого мира, связанная узами брака с чужим человеком.

И вдруг она поймала его взгляд. Он обернулся от печи (где уже гудел огонь) и посмотрел на неё через всю комнату. В серых глазах промелькнуло что-то... неуловимое? Тень любопытства? Оценка?

Это длилось всего секунду. Потом он нахмурился и отвернулся к огню.

Но в груди у Юли впервые за весь этот безумный день шевельнулось что-то странное. Не страх и не отчаяние. А какое-то смутное предчувствие, что этот угрюмый великан может оказаться сложнее и интереснее, чем кажется на первый взгляд.

В избе было тепло, даже жарко. Печь, сложенная из крупных камней, гудела, источая сухой жар и аромат томлёной пшеничной каши. Юля стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Матвей, не глядя на неё, прошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Он снял тулуп, оставшись в праздничной домотканой рубахе, и Юля невольно отметила, как бугрятся мышцы на его руках и спине. Это было тело человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.

Мальчик наконец скинул олеяло, сонно потирая глаза кулачком. Он был совсем маленький, лет трёх, с такими же тёмными, как у отца, волосами.

— Тимош, ты чего? — голос Матвея, обращённый к сыну, мгновенно изменился. Из глухого и угрюмого он стал мягким, почти нежным. — Спи, рано ещё.

Мальчик послушно накрылся одеялом и затих.

Юля наконец сбросила оцепенение. Она сняла тулуп, поискала глазами, куда её повесить. Вешалок, разумеется, не было. Она неловко свернула её и положила на сундук в углу.

— Садись, — всё так же не глядя на неё, буркнул Матвей, кивнув на лавку напротив. — Устала с дороги.

Юля села. Стол был выскоблен до белизны. На нём стоял чугунок с кашей и лежал каравай хлеба.

В избу вошла та самая пожилая женщина, что встречала их у порога. Она поставила на стол глиняные миски и ложки.

— Вот поесть приготовила, Матвей Фомич. И баньку протопила, как ты велел.

— Спасибо, Петровна, — кивнул Матвей. — Ступай.

Женщина ушла, плотно прикрыв за собой дверь. В избе повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и сопением спящего ребёнка.

Матвей взял каравай и начал резать его толстыми ломтями. Движения его были уверенными и точными.

— А ты... правда ничего не помнишь? — вдруг спросил он, не поднимая глаз от ножа.

Юля вздрогнула от звука его голоса.

— Только то, что мне рассказали тётка и Варвара.

Он отложил нож и впервые за вечер посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

— Аграфена сказала, ты три дня в горячке лежала. Чудом жива осталась.

— Да... — тихо ответила Юля. — Я... я сама не знаю, что со мной было.

Матвей долго молчал, продолжая сверлить её взглядом. Юле стало не по себе. Казалось, он пытается заглянуть ей в душу и найти там фальшь.

— Ты кроме каши, что-то ещё варить умеешь? — неожиданно спросил он.

Вопрос был настолько простым и житейским, что Юля чуть не рассмеялась от облегчения.

— Да... умею.

Он хмыкнул, словно ответ его не убедил.

— Посмотрим. У меня хозяйство большое. Работы