Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева Страница 42

Он посмотрел на Элис. Она стояла перед ним, её лицо было испачкано пылью, в руке она сжимала край своего платья, но в её глазах не было страха за себя. Только страх за него. И вера. Безумная, упрямая вера в него.

В этот миг чёрный свет артефакта вспыхнул с новой силой, и Адриан почувствовал, как что-то внутри него рвётся с мучительной болью. Он больше не мог держать оборону. Он больше не мог прятаться.

И тогда он закричал. Не от боли. Не от ярости. Он выкрикнул то, что таилось в самой глубине его души, под всеми слоями защиты, то, в чём он боялся признаться даже самому себе. Он крикнул это, глядя прямо в её глаза, в эти «невыносимо земные», полные жизни и сострадания глаза:

— Я БОЮСЬ!

Его голос, сорванный, хриплый, оглушительно громкий, потряс воздух. Даже Людвиг вздрогнул.

— Я БОЮСЬ! — повторил Адриан, и слёзы, которых не было триста лет, наконец вырвались наружу, оставляя влажные дорожки на его пыльном лице. — Я боюсь мира без тебя больше, чем вечности в этих стенах! Я боюсь свободы, потому что не знаю, кто я без этих цепей! Я боюсь, что если ты увидишь всю мою трусость, всю мою гнилую, испорченную веками суть, ты отвернёшься! Я БОЮСЬ быть спасённым, потому что тогда мне придётся жить! И я не знаю, как! Я НЕ ЗНАЮ, КАК!

Это был не просто крик. Это был разрыв. Разрыв плотины, сдерживавшей океан страха, стыда, одиночества и… надежды. Это была его душа, вывернутая наизнанку, голая, дрожащая, уродливая и прекрасная в своей ужасающей искренности. Он не говорил о любви. Он кричал о своём страхе её потерять. О своём страхе перед жизнью, которую она олицетворяла.

И это, эта незащищённая, сырая правда, ударила в артефакт с силой, которую не могла дать никакая магия.

Чёрный диск задрожал. Его пульсации стали хаотичными. Затем на его поверхности появилась трещина — не физическая, а светящаяся, золотисто-белая. Трещина росла, разветвлялась, и из неё хлынул не свет, а… тишина. Абсолютная, чистая тишина, которая поглотила чёрное свечение. Свет и тьма схлестнулись в беззвучном взрыве прямо над диском, и затем артефакт с тихим щелчком рассыпался в горстку безвредного пепла.

Наступила тишина. Настоящая. Без стона дома, без гула магии. Только тяжёлое дыхание Адриана и тихий треск оседающих камней.

Он стоял, всё ещё прислонившись к стене, слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он смотрел на Элис, и в его взгляде не было ни гордости, ни стыда. Было только изнеможение и вопрос. Вопрос, на который у него не было ответа.

Элис подошла к нему. Медленно. Она подняла руку и осторожно, как к раненому зверю, прикоснулась ладонью к его мокрой щеке.

— Вот видишь, — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты знаешь, как. Ты только что показал мне. Это и есть жизнь. Это и есть быть человеком. Бояться. И говорить об этом.

Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Его тело всё ещё дрожало от отдачи.

— Я… я сказал…

— Да, — перебила она. — Ты сказал. И артефакт разрушился. Потому что он не мог выдержать… такой искренности.

Людвиг, отложив вазу, осторожно подошёл к потерявшему сознание барону и его связанным портьерами людям, с видом человека, которому предстоит уборка после особенно буйного праздника.

— Полагаю, — сказал он сухо, — мы вызовим местного констебля? Или… у нас есть другие методы избавления от мусора?

Адриан, не открывая глаз, слабо махнул рукой.

— Вызови констебля. И скажи… скажи, что на поместье напали грабители. И что они понесут наказание. По человеческим законам.

Это было ново. Признание человеческих законов. Признание мира за стенами.

Элис стояла рядом с ним, её рука всё ещё лежала на его щеке, а сердце билось в унисон с его прерывистым дыханием. Проклятие не пало. Но самый страшный камень его фундамента — страх быть увиденным — только что был вырван с корнем и брошен в лицо врагу. И победил. Теперь предстояло всё остальное. Но теперь они, возможно, могли делать это вместе. Не как спаситель и жертва. А как два человека, которые боятся, но больше не боятся бояться вместе.

Глава 24

Тишина, наступившая после уничтожения артефакта, была иной. Не тяжёлой, не могильной, а звонкой, хрустальной, будто воздух сам по себе вибрировал от только что случившегося катарсиса. Даже привычные скрипы Вальграфа звучали иначе — не как стоны, а как вздохи облегчения. Пыль, поднятая боем и разрушением, медленно оседала в лучах послеполуденного солнца, пробивавшегося сквозь разбитые окна холла.

Адриан всё ещё стоял, прислонившись к стене, но теперь его дыхание стало ровнее. Слёзы высохли, оставив на его лице лишь бледные дорожки на фоне пыли и копоти. Он смотрел на горстку пепла, оставшуюся от диска, потом на Элис, потом на свои руки — целые, не распадающиеся. Он сделал шаг в сторону от стены, неуверенно, будто проверяя, выдержат ли его ноги. Выдержали.

Людвиг уже занимался «утилизацией». Барон фон Штайниц, очнувшись от удара подносом, был связан собственным же галстуком и поясом от плаща (Людвиг проявил неожиданное мастерство в импровизированных путах). Его наёмники, освобождённые от объятий портьер, сидели в углу, прислонившись друг к другу, с тупым, потрясённым выражением лиц. Сам Людвиг, с лицом, выражавшим глубокое, почти философское отвращение, набирал номер в старом настенном телефоне, чтобы вызвать полицию из ближайшей деревни.

— Признание, данное под угрозой смерти, всё ещё является признанием, — сказал Адриан тихо, глядя на Элис. Его голос был сорванным, хриплым, но в нём не было ни сарказма, ни защиты. — Я сказал это. И я… не исчез. Более того, я чувствую…

Он не закончил. Он подошёл к одному из высоких окон, от которого остались лишь рама и осколки стекла на полу, и протянул руку. Не за пределы — просто в поток воздуха, входившего снаружи. Он стоял так, закрыв глаза, лицом к ветру.

— Я чувствую… границу. Она всё ещё здесь. Но она… дрожит. Как натянутая струна, которую только что задели. — Он открыл глаза и обернулся к ней. — Проклятие раскололось. Но не пало. Оно требует… завершения.

Элис подошла к нему. Её сердце колотилось от предчувствия.

— Что оно требует?

Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором смешались страх и новая, хрупкая решимость.

— Последнего шага. Не твоего. Моего. Ты… сделала всё, что могла.