Подними завесу (ЛП) - Риверс Грир Страница 5

Я всегда жила в центре внимания, всю жизнь провела здесь, в Новом Орлеане, в Консерватории Бордо (и конечно, нет ничего неловкого в том, что школа принадлежит моей семье), никогда не уезжала без своих чересчур опекающих родителей. И всегда оставалась великолепной тенью Скарлетт Бордо. Я готова вырваться на свободу, и у меня даже есть план.

В детстве мы часто ездили в Аппалачи, где жили дальние родственники мамы. Мне нравились зелено-голубые горы. Прогулки по лесам так разительно отличались от вечной беготни среди резко пахнущих цветов района Гарден. Эта свобода взывает к моей душе куда громче, чем сцена, к огромному огорчению моего властного отца.

И тем более странно то, что он сейчас не здесь, не смотрит последнее выступление в моей жизни.

— Все назад! Занавес, занавес! — кричит кто-то, и мы дружно убегаем, позволяя занавесу опуститься, чтобы мы могли выйти на последние поклоны.

Из колонок льется музыка, и каждая группа старшекурсников выходит, чтобы поклониться. Сначала, с неохотой идут звуковики и рабочие сцены. Потом — костюмеры в их любимых нарядах, а следом за ними — музыканты, которые поднимают инструменты вверх, когда их вызывают. И лишь после этого режиссеры, актеры, певцы и танцоры выходят каждый в отдельности.

Это выступление было без преувеличения воплощением хаоса. В программке были заявлены: «Призрак оперы», «Мулен Руж!», «Суинни Тодд», «Алиса в стране чудес», «Золушка», «Жизель», «Раймонда», «Манон» и «Спящая красавица», все собранные в одну современную готическую пьесу, написанную драматургами со старших курсов.

Я не могла выбрать один танец, так что исполнила сцену сумасшествия из «Жизели» и черное па-де-де с Бенуа. Я изменила костюм, надев расшитый перьями корсет для «Лебединого озера», корону в виде лебединых ушек, вуаль и развевающуюся, романтичную фатиновую юбку длиной ниже колена. Я не стала, как обычно, намазываться тоннами консилера, так что великолепные цветные изображения черепов на правой лопатке и левом бедре выставлены на всеобщее обозрение. Будь татуировка какой-то другой, папа бы взбесился, но черепа — наш семейный символ. Завершают образ пуанты, по которым я буду в каком-то мазохистском смысле скучать. Вообще, я не знаю, привлекает ли меня боль, но это мы выясним, если я когда-нибудь потеряю девственность.

Кстати, насчет потрахаться. Мой парень, Озиас, не смог прийти сегодня из-за каких-то в последнюю минуту возникших семейных дел, и если честно, я вроде как этому рада. Мы встречаемся уже полгода, а я все еще не уверена, что ему действительно нравлюсь.

Между нами едва ли был физический контакт, а я, уж поверьте, пыталась. Но дело либо в папином непробиваемом принципе «кто-то должен тебя постоянно охранять», либо в смехотворных слова Зи про «я слишком уважаю тебя и мистера Бордо», но дело не зашло дальше неловких поцелуев в губы.

Дошло до того, что я больше не могу выносить всю эту чушь про то, что Озиас пытается быть паинькой и рыцарем в сияющих доспехах. В первую очередь я должна была остерегаться его чопорности, а не того, что он едва ко мне прикасается.

А самое худшее? Я знаю, как все может быть. Благодаря незнакомцу на маскараде в честь моего последнего дня рождения, я знаю, каково это, когда тебя хотят со всепоглощающей страстью. Один горячий, полный желания поцелуй в темном углу позади заколдованного пиратского бара, и я была готова на все. На все.

А он просто исчез.

Так что, пошел он нахер, раз оставил меня в подвешенном состоянии.

Я морщусь от нарастающего раздражения, обжигающего грудь. Даже злость на незнакомца сильнее всего, что я чувствую к Зи.

— Ребята, вы просто зажигали! — кричит Брайли, передавая нам с Бенуа два бледно-желтых шота.

— Она зажигала, — Бенуа оставляет на моей щеке влажный, пахнущий пивом поцелуй. Я не замечала этого, пока мы танцевали, благодаря его природному таланту, но кое-кто точно не боялся сломать ногу сегодня.

— Фууууу, гадость! — я смотрю на него с притворной злобой, вытирая щеку потным плечом, что совсем не улучшает дело, а потом улыбаюсь и поднимаю свой стаканчик. — Laissez les bons temps rouler!7 За то, чтобы ты моментально стал премьером театра на Манхеттене!

Под его светлыми веснушками расползается румянец.

— Я тебя умоляю. Сначала кордебалет, ты же знаешь. Я же не талант, — и прежде, чем я начинаю спорить, он поднимает бокал. — За тебя! Пусть твой отец ослабит поводок достаточно, чтобы мы оба могли путешествовать.

Мы чокаемся пластиковыми стаканчиками и опрокидываем в себя нечто, подозрительно похожее на чистый джин. Я трясу головой от того, как обжигает горло, но умудряюсь не поморщиться, чтобы выиграть в нашей игре, хоть внутри и умираю. Бенуа вскрикивает и кривит лицо.

Ага. Он всегда проигрывает.

— Алкогольный покерфейс Луны все еще с нами! — смеется Брайли.

Бенуа стонет.

— Я не виноват. Это как Луз и чай. Если нет сахара, не могу это пить.

— Эй! Не смей прикалываться над моими Лонг Айленд Айс Ти, — Люси скрещивает руки на груди и самодовольно добавляет: — И не забывайте, я одна могу пить абсент и не блевать.

— Джин, абсент… и это ей всего двадцать, — стонет Брайли. — Я развратила хорошую девочку.

— Выпьем за это! — усмехается Бенуа, чокаясь другим пластиковым стаканчиком с Люси. Откуда он вообще его взял? — Но туше, маленькая МакКеннон, туше.

Он отпивает, а Люси залпом глотает свою порцию. Когда она гордо показывает свой пустой стаканчик, он будто надевает на нее воображаемую шляпу и смеется.

Боже, я рада, что ему весело. Сегодня ему очень тяжело, хоть он этого и ни за что не покажет.

Мадам Джи умерла год назад. Он заканчивал учебу с разбитым сердцем после того, как она скончалась, а его родителей так и не удалось найти. Конечно, мы были рядом и поддерживали его каждую минуту. Но когда скучаешь по дому, которого больше нет, разве что-то может помочь?

Брайли и Люси отправляются на поиски новых стаканчиков с выпивкой, а я хватаю Бенуа за колетт8, в котором он танцевал «Манон».

— Эй. Ты же знаешь, что папа тебя отпустит. Теперь его тени служат не до конца жизни, а ты для него как сын. Он мечтает, чтобы ты попал в МСВ9. Как и все мы.

Его улыбка не касается сияющих голубых глаз.

— Мне… мне страшно уезжать из Нового Орлеана. Будто так они пропадут окончательно.

Что-то сжимается у меня в груди, а джин на языке вдруг пересыхает. Я понятия не имею, что сказать. Я никогда не была хороша в таких вещах. Только я открываю рот, чтобы попытаться, как он грустно улыбается, оглядывая сцену, на которой вырос.

— Вы теперь — моя единственная семья. Я знаю, что пришло время уезжать. Просто это тяжело, — он ухмыляется. — А что, если мне там не понравится? Может, мне суждено жить здесь. Знаешь, это ведь мой дом.

Знаю. В горле набухает ком, потому что я понимаю. Но чувствую себя совершенно иначе. Я умираю, как хочу вырваться отсюда, будто в моей душе поселился голод, который могут утолить лишь широкая дорога и голубое небо.

— Давай просто проживать одно приключение за другим, ладно? — в конце концов говорю я.

Он широко улыбается.

— Ты права. На следующей неделе я уезжаю на репетиции, но до этого момента я по-прежнему остаюсь твоей тенью. Так что никакого веселья с Озиасом Трэшером, пока я еще тут. Твой папа будет в ярости.

Я закатываю глаза, чтобы не пробормотать «Ноль шансов».

Бенуа — тень, один из людей отца. Дядя Джейми был тенью мамы, пока она вживую не встретилась с отцом, так что дружить с телохранителями вроде как стало традицией. Учитывая, сколько мы с друзьями тренировались за последний год, большой вопрос, кто еще кого охранял во время наших самых безумных ночей.

— Знаю, тебе не терпится от нас избавиться, — подшучиваю я.

— Ага, конечно, — смеется он. — Девчонки ко мне даже не подходят, потому что думают, что, между нами, что-то есть.

Мы оба хихикаем. Встречаться с Бенуа было бы все равно что как с родным братом.