Дикость - Кристи Уэбстер Страница 5

— Вот чёрт. Это большое, — срывается у папы раздражённое восклицание, и мы останавливаемся перед огромным поваленным деревом, перегородившим дорогу.

— Я рада, что мы остановились, — говорит мама своим отстранённым, ледяным голосом, который я знаю слишком хорошо. — У меня начинает болеть голова.

От воспоминаний о прошлой ночи у меня к горлу подступает ком. Они занимались сексом. И это звучало не как любовь. В этом была какая-то злоба. Папа, казалось, был полон ярости. Мама не издала ни звука. Я слышала только тяжёлое, прерывистое дыхание, влажные шлепки и его глухое, звериное ворчание.

Весь фургон ходил ходуном и дребезжал. Мне было невыносимо стыдно. Да, я видела секс в кино, читала о нём в книгах, но слышать его так близко, чувствовать эти звуки всем телом — это было впервые.

Когда я поднимаю глаза, папа смотрит на меня. Снова. «Извини», — читаю я в его взгляде. Мне хочется крикнуть ему, что он не виноват в том, какая она стала, но он мне не поверит. Он, как и я, всё ещё верит, что однажды мы сможем её «починить».

— Ладно, Пип. Твоей маме нездоровится, так что мне нужна твоя пара рук, — говорит он сквозь стиснутые зубы, бросая на неё взгляд, полный немого укора.

Она остаётся невозмутимой и лишь пожимает плечами.

Проклиная что-то себе под нос, он распахивает дверь и выходит. Дверь захлопывается с таким грохотом, что я вздрагиваю до самых костей.

— Иди помоги отцу, пока у него не случился инфаркт, — произносит мама скучающим, равнодушным тоном.

* * *

— Жарко, — жалуюсь я, вытирая капли пота, стекающие с висков.

Папе тоже жарко — он уже давно скинул рубашку. И он зол. Последние три часа он вымещает свою злость на этом несчастном дереве. Я сбегала только затем, чтобы принести нам воды.

— Иди в фургон, к матери, — рявкает он, прежде чем пнуть ствол в порыве бессильной ярости.

Я вздрагиваю от внезапности этой вспышки. — Пап…

Он бросает на меня взгляд, полный огня. Обычно мой папа — это сама доброта и мягкость. Но сегодня, из-за маминого поведения, его лицо застыло в суровой, незнакомой маске. Мне нужно, чтобы она исчезла.

Я подбегаю к нему и обнимаю за талию, вжимаясь в его мокрый от пота бок. Сначала он напрягается, застывает, но потом, кажется, его тело смягчается под моим прикосновением. Сквозь ткань футболки я чувствую, как его пальцы бессознательно запутываются в моём хвосте. Его губы касаются макушки — беззвучное обещание, что всё будет хорошо.

Я верю ему.

От него пахнет солёным потом и тяжёлой работой под майским солнцем. Я вдыхаю этот запах, пытаясь запечатлеть его в памяти. Немногое в этом мире способно успокоить меня так, как он.

Прижав ухо к его груди, я слышу громкий, уверенный стук его сердца. Мне нравится слушать этот ритм. В детстве я сочиняла под него песенки.

— Всё будет хорошо, — обещаю я, сжимая его крепче.

Он тяжело, с надрывом вздыхает. — Обещаешь, Пип?

— Обещание на мизинчике.

* * *

Мама проспала весь день на заднем сиденье. Обычно это ранит меня, но сегодня — нет. Сегодня мы находим наш новый дом. Мы с папой — настоящие исследователи.

Я украдкой смотрю на него. На носу красуются солнцезащитные очки-авиаторы, плечи расслаблены. На губах играет лёгкая, почти неуловимая улыбка. Он взволнован не меньше моего. На его подбородке и щеках пробивается щетина, придавая лицу суровый, диковатый вид. Перед отъездом из Сан-Франциско он в шутку говорил, что отрастит бороду. Я не могу сдержать улыбку, представляя обычно безукоризненно выбритого отца с такой же жёсткой щетиной, как у мистера Боббитта, нашего старого учителя химии.

— Чему улыбаешься? — спрашивает он, на секунду отрывая взгляд от дороги.

Я пожимаю плечами и закидываю босые ноги на торпедо. — Просто думаю о том, как мы наконец доберёмся до места. Не могу дождаться.

Он протягивает руку и сжимает мою ладонь. Это короткое, сильное прикосновение моментально успокаивает меня, прежде чем он снова возвращает руку на руль. Дорога, кажется, подходит к концу, и папа ведёт машину медленнее, осторожнее. И вот мы выезжаем из-под смыкающегося полога деревьев на небольшую поляну на самом краю чего-то высокого.

Дорога просто обрывается.

— Папа! — вырывается у меня крик, и я указываю пальцем вперёд, сквозь лобовое стекло. — Мы на месте!

Он нетерпелив не меньше моего. Мы выскакиваем из машины почти одновременно.

Папа первым подбегает к краю обрыва. Я осторожно подхожу сзади. Край уходит вниз на добрых двести футов. Внизу, в зелёном хаосе деревьев, бурлит и пенится река.

— Это невероятно, — выдыхаю я, прижимая руку к груди. — Фотографии не передавали и десятой доли.

Он притягивает меня к себе в объятия. — Мы здесь, Пип. Наконец-то. В его голосе звучит та самая надежда — хрупкая, но живая. Надежда на то, что всё вернётся на круги своя. Что мы снова станем семьёй.

Он целует меня в макушку, прежде чем отпустить. Я подхожу к самому краю. — Как нам спуститься вниз? Я хочу туда!

— Пока не знаю, но утром займёмся разведкой, — обещает он.

Мне не нужно его мизинца, чтобы знать — он сдержит слово.

— Я собираюсь поставить фургон параллельно этому участку, — говорит он, указывая на край поляны. — Так мы сможем укрыться от северного ветра, если решим развести костёр. Что скажешь, Дэв? Хот-доги и зефир? Возможно, в последний раз, пока не навестим бабушку с дедушкой.

Мой желудок предательски урчит. — Да!

Я помогаю папе направлять, пока он с виртуозным упрямством паркует фургон. Это требует терпения и маневров; в какой-то момент он громко ругается, когда одно из колёс застревает, но в итоге всё получается как надо.

Пока папа возится снаружи, я бегу внутрь, чтобы поделиться новостями с мамой. Нахожу её сидящей у бокового окна их комнаты, из которого открывается тот самый вид на ущелье. Ни улыбки. Ни волнения. Ничего.

— Мама…

Она отмахивается, даже не оборачиваясь. — Девон, у меня адская мигрень. Иди помоги отцу.

Слёзы боли и отвержения наполняют мои глаза. Я киваю, покорная, и ухожу помогать папе.

* * *

Мы жарим сосиски на открытом огне, а потом наслаждаемся зефиром. Мама остаётся в спальне.

— Холодно, — говорю я, засовывая руки в глубокие карманы толстовки. — Лето почти наступило. Почему так холодно?

Папа усмехается и делает большой глоток пива. — А ещё утром ты жаловалась, что жарко. Так чего же ты хочешь, Пип?

Я показываю ему язык, но протягиваю