Нина Соротокина - Фаворит императрицы Страница 68

Для начала Матвей на чистейшем французском послал всех к черту, потом помолился, затем словил последние лучики огня – горящий фитилек вот-вот сдохнет – и наконец приказал себе: спать! И, к собственному удивлению, заснул.

Утром Матвей увидел над самым потолком крохотное оконце, ладошкой можно закрыть. Через него проникал в подвал не только свет, но и воздух. Все тот же мужик принес миску с гречневой кашей, обильно политой конопляным маслом, большой ломоть хлеба и оловянную бутыль с квасом. И то ладно… Голодом его здесь морить не будут.

– А нужду где справлять?

Матвей решился, что его будут водить для этих целей во двор, но быстро одумался, пошевелив ногой в железном обруче. Мужик указал в угол, там стояла невысокая, закрытая крышкой бадья. Все удобства, стало быть, под рукой.

– Как же я туда с цепью доберусь?

– Когда приспичит, так куда хошь доскакать можно, – заметил мужик, однако придвинул бадью поближе.

Зная по чужим рассказам, что арестованные иногда месяцами ждут первого допроса, Матвей несказанно обрадовался, когда час спустя в темницу явилась уже знакомая ему пара. Капитан нес два стула, алый камзол – стол с чернильницей и бумагой, поставил стол посередине темницы и принялся кричать:

– Принесите свечей! Я же приказал, свет давать загодя! «Нервный господин, – подумал Матвей, – и больной».

В тусклом дневном свете лицо его казалось серой маской с большим, словно маскарадным, носом.

Принесли свечи. Капитан стал задавать вопросы, алый камзол – записывать. Матвею не приказали встать. Он подгреб под себя солому и откинулся удобно, словно в кресле. Вопросы задавались самые обычные, но в подвале они звучали сущей бессмыслицей. Человек на цепи сидит, а у него вежливо спрашивают, где он родился, каково его родозвание и вероисповедание. Еще поинтересовались, был ли он под розыском… недоумки! Матвей отвечал точно и кратко. Когда стали выяснять формулярный список – где служил и когда, пришлось поднапрячь мозги. Господин в алом быстро строчил пером, но, видно, не было у него сноровки в писарских делах, он ошибался, зачеркивал и время от времени говорил раздраженно: «Помедленнее, пожалуйста, я не успеваю!» Словно у Матвея только и было забот следить, чтоб этот красный клоп орфографических ошибок не наделал.

Капитана особенно интересовало время, проведенное Матвеем в Париже: с кем дружил, в каких компаниях бывал, какие поручения выполнял. Матвей назвал несколько фамилий, а потом одумался. Какого черта он будет рассказывать все этим двум фофанам? Может, они Шамберу подчиняются, а стало быть, тоже французские агенты.

– Господа, я отказываюсь отвечать далее. Я не знаю, кто вы, я не видел бумаги о моих винах. Кроме того, я не припомню, чтобы производили арест и допрос чинили одни и те же люди. И черт подери, велите снять с меня эту бутафорскую цепь! Смешно, право…

Капитан посмотрел на господина в алом, господин на капитана. Последний скривился гневливо и произнес, чеканя каждую фразу:

– Написать бумагу нетрудно, и не в этом суть. А суть в том, что вы есть преступник, а потому и обращаются с вами, как с преступником. И вы обязаны чистосердечно отвечать на наши вопросы! – Капитан перевел дух и с оскорбленным видом отвернулся.

Матвея не оставляла мысль, что все вокруг не настоящее, не реальная жизнь, а спектакль, разыгранный плохими лицедеями, что никакого гнева у капитана нет, а рожу корчит только для острастки, как давеча мужик сказал. Алый камзол тоже произнес речь, нахохлившись, как петух:

– Если вы будете молчать, то бутафорская цепь замкнется не только на вашей ноге, но и на запястье. А еще есть колодки… знаете ли.

Оба они, как по команде, встали, и через минуту в темнице не было ни их самих, ни стола, ни стульев, а Матвей остался сидеть на соломе и с удивлением и брезгливостью рассматривал только что обнаруженный им в углу, как раз напротив нужника, предмет – большой, мастеровой, как говорили тогда, палаческий кнут. Страшное орудие убийства имело вид не новый, а хорошо траченный. Матвею даже показалось, что кожаный конец его скукожился от засохшей крови. Откуда он здесь взялся? Матвей руку мог дать на отсечение, что ни мужик-служитель, ни следователи этого кнута не приносили, он следил за каждым их жестом, значит, кнут стоял здесь и вчера ночью, он просто его не заметил.

А может, у этого подземелья есть особое свойство – делать некоторые предметы невидимыми? Вчера он не заметил кнут, сейчас он вздремнет на полчаса, а проснувшись, обнаружит под потолком дыбу… у входа жаровню с углями или щипцы, словом, страшные пыточные инструменты, которые находятся все уже здесь, в этой темной каморе, но до времени скрыты от глаз. Капитан и алый клоп – настоящие злые демоны, они только прикидываются светскими людьми, а на самом деле ждут своего часа, чтобы разуть его незанятую цепью ногу, сунуть в испанский сапог и потом, прикручивая болты, смотреть, как капли пота выступают у него на лбу.

Матвей сам себе не хотел сознаться, что ему страшно.

6

Второй разговор Маньяна с Шабером по поводу его прошлогоднего вояжа в Варшаву состоялся в конце июля. На этот раз он происходил в деловой обстановке и был куда серьезней первого, поскольку касался не столько убитого Виктора де Сюрвиля, сколько пропавших денег. Никогда еще Маньян не получал из Парижа столь бестолково оформленную бумагу. Текст был зашифрован. Шифровальщики трудились над ним несколько суток, но так и не смогли понять двусмысленности некоторых фраз. Собственно, шифровки было две, одна часть информации шла из Парижа, другая – из Польши. В депеше сообщалось, что теперь ясно со всей очевидностью – высланные из Парижа деньги до адресатов не дошли.

Уже это было странно. Деньги или получены, или нет. Но в данном случае для выяснения этого обстоятельства понадобилось десять месяцев. Правда, деньги обладают удивительным свойством – пропадать в пути, и случается это чаще, чем с другими, иногда куда более громоздкими вещами. Во всяком случае, здесь была налицо борьба польских кланов, и поди разберись, кто против кого интригует.

Депеша настоятельно рекомендовала обсудить этот вопрос с Шамбером, именно обсудить, а не выспрашивать деликатно. Значит, Шамбер был вне всяких подозрений. Однако предусмотрительный Маньян решил не показывать Шамберу шифровку, пусть он все узнает из его слов. В любом случае интересно, как этот невозмутимый, поднаторевший в секретных делах агент будет реагировать на его сообщения.

– Какие у вас отношения с Бироном? – так начал Маньян этот разговор.

– Особенно теплыми их не назовешь, – рассмеялся Шамбер, – но фаворит, пожалуй, ко мне расположен. Видите ли, я обожаю лошадей.