Чертовски неправильный мужчина - С. Р. Джейн Страница 10

– Я бы никогда тебя так не подставила.

– То, как убедительно ты это говоришь, пугает, Мими.

Она рассмеялась, словно девочка, когда мы подошли к своим местам, и я помог ей устроиться в кресле.

Голубые глаза соседки сияли от возбуждения, пока она осматривала зал и пустую сцену. Мы пришли на какое-то танцевальное представление – деталей я не знал. Единственное, в чем был уверен: меня ждет скучный вечер. Но сказать «нет» Джеральдин, когда она просила об одолжении, я просто не мог.

Пробежав глазами по программе, выданной на входе, я попытался отыскать хоть что-то интересное.

Ни строчки. Абсолютно ничего.

Быстро взглянув на Джеральдин, чтобы убедиться, что она отвлеклась, я достал телефон и написал парням.

Я:

СОС

Ари:

Сексуальное Омбре Сосиски.

Я:

Что? Серьезно?

Это лучшее, что ты смог выдать?

Линк:

Я его не знаю.

Ари:

Вы на него посмотрите!

Делает вид, что может придумать что-то лучше.

Линк:

Мне и не нужно ничего придумывать.

У этой аббревиатуры уже есть значение.

Уолкер:

Это международный сигнал бедствия.

Ари:

Ответ типичного подлизы.

Я:

Кажется, все пропустили, что я отправил сигнал бедствия.

Линк:

Ты умираешь?

Я:

Если бы я умирал, надеюсь, я бы подобрал что-то поинтереснее трех букв.

Ари:

…

Линк:

…

Уолкер:

…

Я:

Ненавижу вас всех.

Ари:

Ты на свидании с семидесятипятилетней дамой со вставными зубами. Что может угрожать жизни в таких обстоятельствах?

Уолкер:

Хороший аргумент.

Ари:

Ты прекрасно справляешься с ролью подлизы, Дисней. Одобряю.

Уолкер:

Почему каждый раз, когда я с чем-то соглашаюсь, ты называешь это «подлизыванием»?

Вы, парни, тоже со мной соглашаетесь.

Ари:

Разве?.. Разве?..

Я:

…

С отвращением, но все же улыбаясь, я убрал телефон. Мои товарищи по команде явно не восприняли сигнал бедствия с должной серьезностью. Надеюсь, последнее многоточие донесло до них всю важность моих сообщений.

По крайней мере, я на это надеялся. Сам до конца не понимал, что оно означало. Каждый отдельный диалог привносил новый смысл.

Свет погас, и Джеральдин в возбуждении вцепилась в мою руку. Черт, а она чертовски сильна для своих семидесяти пяти.

– Начинается!

Я вскинул кулак, показывая свой энтузиазм, и она фыркнула.

– Наглец.

Тот факт, что я не закатил глаза, лишь подтверждал мою «зрелость», решил я.

Зазвучала музыка, и на сцену выпорхнули девушки в розовых пачках. А, ну конечно, балет. Раньше она не таскала меня на подобное. Может, будет интересно.

– Разве не восхитительно? – проворковала Джеральдин.

Я активно закивал. Прыжки и пируэты действительно впечатляли.

Но меня это все не цепляло.

Живот предательски заурчал. Я украдкой взглянул на сумочку Джеральдин. Наверняка там что-то съедобное.

Вопрос лишь в том, из какого оно десятилетия.

Балерины закончили, и я машинально захлопал вместе с залом, параллельно листая программу и сверяясь с телефоном. Неужели эти представления длятся часами? В конце концов, даже у танцоров есть предел выносливости.

Хотелось бы в это верить.

На сцену вышла группа чечеточников. По крайней мере, мне показалось, что это они. Я не специалист в искусстве стука каблуками.

Или это называется иначе?

Разве мы не на балете?

Я взглянул на программу.

Нет. Определенно чечетка.

Решив, что это стоит упомянуть, я отправил сообщение.

Я:

Чечетка. Вот что может угрожать моей жизни на свидании с семидесятипятилетней женщиной.

Ари:

Это какая-то поза в кинк-сексе, Герой?

Сдержанно усмехнувшись, я убрал телефон в карман.

Еще пять выступлений я проспал. Вздрогнул и проснулся только посреди особенно экспрессивного джазового номера.

Хотя нельзя было сказать наверняка – они много раз использовали прием «джазовых рук»[7], так что я решил, что это, должно быть, джазовый номер. Хотя… связаны ли «джазовые руки» и джаз вообще?

Пальцы сами потянулись к телефону – хотелось снова написать парням. Ари наверняка разбирался в этих джазовых штучках. Но взгляд Джеральдин остановил меня.

Что-то в присутствии седовласых женщин в очках заставляло меня чувствовать себя провинившимся школьником.

Соберись, Кэмден. Не подведи ее.

Выступления шли одно за другим, и вот наконец настало последнее.

До этого момента я дремал, но вмиг атмосфера в зале переменилась. Сцена погрузилась во тьму, и зрители словно замерли в ожидании. Даже воздух стал плотнее.

Я выпрямился, стараясь понять, что происходит. Уж точно не чечеточники вызывали такую реакцию. Ничего личного к любителям этого дела.

Единственный прожектор освещал сцену.

И тогда я заметил ее.

Ее.

Призрак, в реальности которого сомневался.

Вокруг кружились другие танцоры, но в тот момент для меня существовала лишь она.

Ее тело двигалось с неописуемой грацией, приковывая взгляды всех в зале. Каждое движение, казалось, перекраивало мою жизнь и меняло образ мысли.

Я следил за плавными изгибами бедер, за каждым поворотом торса, запоминал шаги, понимая, что они навсегда останутся в моей памяти. Музыка нарастала – каждый жест был наполнен такой бурей эмоций, что я не мог отвести взгляд. Она танцевала с такой страстью, будто ее тело служило сосудом для необузданной энергии, бурлящей в жилах.

С каждым прыжком, с каждым пируэтом она зачаровывала меня.

Она изменила мою жизнь.

Теперь существовало только «до» и «после».

И я уже оказался в эре «после», в новом, незнакомом мире. Сердце бешено колотилось. Я боялся моргнуть, чтобы не упустить ни секунды.

– Хороша, – Джеральдин сложила руки на коленях и покачивалась в такт.

– Вы недооцениваете ее. Она потрясающая, – шепотом сказал я.

Я ощущал ее взгляд на себе, но не мог отвести глаз от происходящего.

Длинные белокурые волосы танцовщицы развевались за спиной, будто продолжая движения ее танца. С каждым шагом она заманивала в свои сети не только меня, но и весь зал.

Она двигалась невесомо. То, как она взмахивала ногами, как тянула носки, заставляло меня забыть элементарные вещи… например, как дышать.

Я профессиональный спортсмен – и мне казалось, что понимаю, что такое страсть… по крайней мере, знаю, как она выглядит.

Но она перевернула все мои представления.

Я никогда не видел столько страсти в человеке. Казалось, без сцены она зачахнет. Музыка не звучала для нее – она играла ради нее. Будто эту мелодию создали специально для ее танца.

Или что-то вроде того.

Меня сложно назвать красноречивым, но сейчас я готов был петь оды этой девушке – настолько поэтичные, будто я всю жизнь только этим и занимался.

Она танцевала с той же одержимостью, с какой я играл в хоккей.

Будто кроме этого танца для нее ничего не существовало.

И вот, мои чувства к хоккею,