Ошибки, которые мы совершили - Кристин Дуайер Страница 37

19

Из окна моей спальни было видно, как доставщики выкатывают из белых грузовиков круглые столы. Они двигались, словно часы, отсчитывающие секунды до вечеринки.

Как же сильно все это отличалось от того, что я видела накануне у своей бабушки.

Четыре дня. Осталось всего четыре дня, а я по-прежнему не могу вспомнить, куда положила колье Сэндри. Я потираю виски и пытаюсь вспомнить последнее место, где его видела до моего переезда в Сан-Диего. Но память – такая скользкая штука.

Вместо поисков я иду на кухню. Смотрю через открытые двери на задний двор и пытаюсь избавиться от чувства, что скребется внутри. Все ощущается так остро: солнце, ярко-голубое небо, белые облака танцуют по нему. Здесь так красиво, и по какой-то причине от этого больно. Зеленая трава, красивые люди на ней, тихая музыка, плывущая по воздуху и дополняющая убаюкивающие звуки волн.

Я беру стакан и иду к холодильнику, чтобы наполнить его. У меня вырывается тяжелый вздох. Обернувшись, я вижу Истона, стоящего у кухонного островка и смотрящего на меня.

– Что? – обвинительно бросаю я, но он даже не вздрагивает, будто ожидал этого.

Он лишь пожимает плечами в ответ.

– Что? – повторяю я, но теперь это просто вопрос.

– Я не пытаюсь с тобой поругаться, Эллис.

Наш разговор прерывает громкий резкий звук из динамиков, установленных за открытыми дверями, и мы оглядываемся на Диксона, который поднимает руку с проводами.

– Простите!

Я осушаю стакан тремя долгими глотками и с громким стуком опускаю его на стойку.

– Тогда не ругайся. В любом случае будет проще, если мы не станем разговаривать.

– Конечно, Эллис, – его голос звучит устало, – как пожелаешь.

Я выхожу через заднюю дверь, и в этот же момент из динамиков начинает звучать Принс. Раздаются первые аккорды песни, и все, кажется, одновременно понимают, что случилось.

Поцелуй.

– Оххххххх… – Такер встает из-за стола, за которым складывал салфетки. Его бедра будто движутся без его позволения, он улыбается мне дьявольской улыбкой и манит пальцем. Я его игнорирую, но не двигаюсь с места. Если я попытаюсь, он пойдет за мной.

Такер поет мне первые строки, но я продолжаю хмуриться.

– «Тебе необязательно быть красавицей, чтобы меня заводить». – Его голос звучит высоко, и он делает такое лицо, какое, я думаю, он считает сексуальным.

Он двигает головой из стороны в сторону в ритм мелодии и в танце приближается ко мне.

– «Мне нужно лишь твое тело, детка…»

Такер кладет ладонь мне на бедра и заставляет раскачиваться вместе с ним. И так как Принс еще более заразен, чем простуда, я начинаю танцевать. Диксон включает звук на максимум и движется к нам. Он подхватывает стеклянную вазу и притворяется, будто это микрофон. Сэндри покачивается, собирая цветочные украшения. Бен берет ее за руку и притягивает к себе. Теперь мы все танцуем.

Я все еще хмурюсь, но танцую. Делаю вид, будто меня это не задевает, будто я не веселюсь.

Пока не начинается припев и я не присоединяюсь ко всем остальным, рассылая под музыку воздушные поцелуи. И теперь я улыбаюсь. Невозможно танцевать под Принса, если главным движением в танце не становится покачивание бедрами. Думаю, в этом весь смысл его музыки. Я помню сотни дней, когда Принс был саундтреком к нашей жизни.

Бен крадет поцелуи у Сэндри. Диксон поет максимально высоко, пытаясь крутиться. Такер играет на воображаемой гитаре. Истон пытается сесть на шпагат.

Я смотрю на Истона. Он от меня на расстоянии вытянутой руки. Сэндри гладит его по щеке, и я отвожу взгляд.

Музыка меняется на еще одну песню Принса, но чары уже разрушены. Все возвращаются к своим делам, и я вижу широкую спину Истона, идущего к Диксону.

Такер закидывает руку мне на плечи, и я сажусь рядом с ним за круглый стол перед огромной охапкой белого льна. Он складывает салфетки, превращая плоские квадраты в ослепительных белых лебедей.

Я беру свой квадрат и складываю.

– Это не лебедь, – говорит мне Такер.

– Почти лебедь, – отвечаю я, глядя на творение своих рук. Это не почти лебедь – это почти сгусток.

– Это утка, и ты об этом знаешь, – он хмурится. – Зачем ты корчишь такую мину? – Руки Такера ловко скользят по ткани.

– Я не корчу мину.

– Ты ночевала у бабушки? – спрашивает он.

– Нет. За мной приехал Диксон и отвез поужинать. Я спала здесь. А что?

Он задумчиво хмыкает, а потом добавляет к стае готовых лебедей еще одного.

– После бабушки ты всегда угрюмая.

– Неправда! – Может, и правда, но я не хочу, чтобы он об этом говорил. Не хочу, чтобы вообще кто-то об этом говорил.

– Тэнни тоже там была?

Я издаю звук, означающий «да», и смотрю, как Диксон двигает динамик к танцполу.

– А бабушка? – продолжает Такер.

Он пытается что-то разузнать, и это действует мне на нервы.

– Была ли моя бабушка у себя дома? – повторяю я так, чтобы он услышал, насколько дико это звучит. – О чем ты пытаешься спросить?

Такер смотрит на меня, потом – на салфетку.

– Вы говорили о твоем отце?

Я так сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, что чувствую вкус крови.

– Да.

Он продолжает:

– Ты собираешься поехать…

Но Истон не дает ему закончить предложение:

– Оставь ее в покое, Так.

Он берет плитки из кучи рядом со столом, за которым мы сидим. Составленные вместе, они превратятся в танцпол. Сэндри умоляла Бена оставить его навсегда. Но Бен не согласился – что-то там насчет стоимости перепродажи и инвестиционной недвижимости.

Мне не нравится, что Истон пытается поругаться с Такером вместо меня. Он мне не нужен. Я завязываю салфетку в узел вместо того, чтобы сложить из нее утку.

– Я к ней не пристаю, – пытается объяснить Такер, – она…

– Просто отстань, – говорит Истон, перенося плитки. Будто в том, что он меня защищает, нет ничего особенного. – Если она захочет увидеться с отцом, то увидится!

– Если уж мы заговорили, от кого, по твоему мнению, я должен отстать, чем ты собираешься заняться, когда закончится лето?

Я смущенно смотрю на Такера и Истона.

Истон бросает на Такера разгневанный взгляд.

– Заткнись, – его голос звучит напряженно, – и оставь Эллис в покое.

Я проглатываю слова, что наполняют мой рот, и открываю его лишь тогда, когда уверена, что мой голос прозвучит спокойно.

– Мне не нужно, чтобы ты меня защищал. У меня есть голос.

– Я… – Истон прекращает делать то, что делал, у него на лице отражается удивление. – Я не… я