Год моего рабства - Лика Семенова Страница 44

Она вдруг тронула мои руки. Мягко, с мольбой в жесте:

— Прошу тебя, Мирая, пожалей меня. От этой тайны зависит вся моя жизнь. У меня всего лишь час, чтобы повидаться с сыном. — На призрачном лице блеснули слезы: — И я не знаю, когда этот час будет снова. Не бойся меня. Я… — она горько покачала головой, — не посмею. Теперь я могу лишь умолять. Жди меня здесь. Я приду, принесу тебе чистое платье. И все расскажу. Расскажу, как есть…

Глава 40

Я позволила Пальмире вернуться к ребенку. Так и осталась сидеть на земле. Не приблизилась, не подсматривала. Я чувствовала себя обессиленной. Не столько глупой борьбой, сколько осознанием открывшейся тайны. Так солгать невозможно. Тот трепет, с которым имперка целовала маленькие темные ладошки, невозможно сыграть. Тем более, она не знала, что у этой трогательной сцены был зритель. И внутри потянуло тяжелой тоской.

Я вспомнила маму. Ее ласковые глаза, когда она смотрела на Ирбиса, особенно когда он был маленьким. Ее мягкие жесты. Как же я ревновала тогда… Сейчас я увидела все это в Пальмире, будто взглянула на нее с другой стороны. Любовь буквально лучилась из нее, топила все вокруг. И как имперка переменилась, метнувшись за мной, разом превратилась в опасного хищного зверя! Раненого, обозленного. Способного убить.

Я вопреки желанию снова и снова возвращалась к ее словам: «Тебя не посмею. Нельзя. Это будет конец». И она бы не пожалела меня, если бы не это холодящее «нельзя». Это проклятое «нельзя» было значимее ее тайны. Я должна была радоваться, но вместо спокойствия эти слова порождали зудящую тревогу. Будто ползли по коже крошечные невидимые насекомые, цеплялись отвратительными лапками. В этих словах я улавливала затаенную угрозу.

Я, как могла, гнала навязчивые мысли об отце этого мальчика. Будто отгораживалась. Не хочу! Не хочу бесконечно крутить все это в голове, строить догадки и холодеть от ужаса. Пусть Пальмира озвучит все сама. Так, как есть.

Не знаю, сколько я прождала. Час? Два? Три? Единственное, чего я сейчас боялась, что ночь попросту закончится. Наконец, я скорее почувствовала, чем услышала или увидела — имперка вернулась. Пальмира не рискнула прихватить летучий фонарь, подсвечивала себе навигатором, тусклым болезненным светом. Скупые отблески едва-едва виднелись в листве.

Пальмира чуть слышно окликнула:

— Ты где?

Я помолчала какое-то время, так же тихо отозвалась:

— Я здесь.

Она вышла из-за кустов сгорбленным синеватым призраком и тут же выключила подсветку навигатора. Молча сунула мне в руки свернутую ткань — чистое платье. Села рядом на землю, обхватив колени. И молчала. Мне почему-то казалось, что ее придавило. Невидимой каменной плитой. И она не может даже пошевелиться. Недавнее бешенство будто опустошило ее.

Наконец, Пальмира шумно вздохнула:

— Прости меня…

Я ничего не ответила на это. Повернула голову:

— Сколько ему лет?

Пальмира хмыкнула, и я почувствовала, что она чуть-чуть улыбается:

— Четыре установленных.

Даже тон стал другим. Ласковым, тягучим. И в сердце что-то колыхнулось.

— Мне показалось, больше…

Она опустила голову, обреченно сцедила сквозь зубы:

— Кровь… от нее не избавиться.

Снова повисло молчание, но я понимала, что эти паузы воруют у нас время.

— Как его зовут?

— Пирон. Но я бы назвала его Грейном, если бы могла…

Я нервно сглотнула:

— Почему Грейном?

По смутному силуэту в темноте я поняла, что она пожала плечами:

— Не знаю. Хорошее имя, простое, красивое. Как раз для простого имперца.

Я вновь молчала, комкала в пальцах подол платья. Напряглась, выпрямилась, будто готовилась к удару:

— Кто его отец?

Я чувствовала, что она тоже напряглась. Но, все же, ответила:

— Господин Кондор.

По мне будто прокатила плотная звуковая волна, встряхнула каждую клеточку. Я знала ответ, знала с первого взгляда на этого ребенка. Но все равно надеялась на какое-то чудо, хоть и не могла сформулировать, почему все это для меня так важно.

— Как так вышло? Ведь ты свободна. Ведь, свободна?

Она кивнула, резким рывком закрыла лицо ладонями:

— Свободна…

— А твой сын? Я видела, он острижен.

Вновь молчание. Я лишь слышала, как Пальмира с усилием дышит сквозь пальцы.

— А мой сын — нет.

— Как так вышло?

Пальмира выпрямилась. Лихорадочно растирала лицо — размазывала слезы.

— Когда он родился — я еще была рабыней.

Она старалась, чтобы голос не дрожал, но сейчас это было выше ее сил. Скорее всего, я стала первым человеком, которому она все это рассказывает. Я больше не задавала вопросов. Каким-то чутьем понимала, что это лишнее. Пальмира расскажет все сама, больше не нужно ничего вытягивать. Она повернула голову, я различала лишь едва заметное светлое пятно вместо ее лица.

— Он забрал его в свой тотус на правах отца. Потому что мальчик. Им всем нужны мальчики… Если бы я родила девочку, я бы смогла со временем выкупить ее у Кольер. Или вновь продаться, поменявшись с ней местами. Но родился мальчик. Полукровка.

Она поймала мою руку и нервно гладила, кажется, даже не осознавая, что делает. Не замечала, что уже размазывает по ней слезы.

— Он привозит его, чтобы ты могла увидеть сына?

Пальмира как-то судорожно хохотнула:

— Кто? Эта черная тварь? — Она покачала головой и затряслась от ненормального беззвучного смеха: — Ему такое и в голову не придет.

— Тогда как он здесь? Мальчик?

Пальмира сглотнула:

— Все мой благодетель — господин Элар. Единственный человек среди них, у которого есть сердце. Если бы не он — я бы никогда не увидела собственного ребенка. Я до конца жизни не смогу отблагодарить господина Элара. Он находит моменты, когда это чудовище приезжает вместе с моим мальчиком. И устраивает нам короткие встречи. Конечно, тайком от Кондора. Тайком от всех. — Пальмира развернулась и встала передо мной на колени, стиснула пальцы: — Мирая, умоляю, пожалей меня! Если кто-то узнает об этом, я больше не смогу видеть сына. Это убьет меня. Я готова на все, чтобы хоть иногда иметь возможность поцеловать его, подержать за руку. Просто смотреть на него. — Она опустила голову: — Есть матери, которые, не колеблясь, бросают своих детей. А я дышать не могу, не видя своего.

Я не хотела плакать вместе с ней, но это было невыносимо. Глаза разъедало от беззвучных слез. Просто ждала, когда Пальмира возьмет себя в руки. Хотя… смогла бы я на ее месте? Не знаю… Не знаю. Я лишь остро понимала то, что не хочу быть на ее месте. Никогда. Даже в кошмаре.

— Поэтому ты