Ошибки, которые мы совершили - Кристин Дуайер Страница 60

– Если уж на то пошло, ты тоже не рассказала ему о Калифорнийском университете в Сан-Диего.

Но я его наказывала. А ему не позволено наказывать меня. И это совершенно несправедливо.

– Ну теперь все кончено. Это… – Я умолкаю. До меня доходит неотвратимость моих слов.

Тэнни приподнимается на кровати и стонет.

– Вставай, – говорит она мне, – нам нужен бабушкин чай.

– Тэн, – всхлипываю я.

Она перелезает через меняи идет к двери. Мой телефон кажется мне громоздким, когда я достаю его из заднего кармана. Я уже готова написать сообщение Такеру, что не приду завтра на вечеринку Сэндри. Сказать, что мне жаль, но я не справилась, я трусиха, которая не может прийти.

Тут я вижу пропущенный звонок из тюрьмы. Он знает, что я в Индиане. Ему сказала тетя. Или Сэндри. Или даже бабушка. Встреча с ним кажется еще одним делом, на которое мне не хватает мужества. Я не могу пойти на вечеринку и не могу встретиться с папой.

Дверь снова открывается, и Тэн входит с кружкой, на которой написано «Нет плохих дней». Ниже нарисованы дельфин и пальма.

Она протягивает ее мне, и я сразу снова чувствую себя маленькой девочкой. Бабушка готовила всем нам свой знаменитый чай: корица, мед, ваниль и больше молока, чем воды.

Я отпиваю глоток и морщусь.

– Слишком много ванили.

– Бабушка уже спит, и мне не хотелось будить ее из-за твоего… – она взмахивает рукой, обводя меня в воздухе, – срыва.

– Видимо, все плохо.

Я отпиваю еще глоток, и Тэн тянется к моему телефону.

– Твой папа звонил?

– Ага.

Она кивает.

– Ты не спросишь меня, планирую ли я с ним увидеться?

– Ты ничего ему не должна, Эл. Поедешь, когда захочешь.

Прижав кружку ко рту, я пью еще и сглатываю слезы, что продолжают литься.

– И на вечеринку Сэндри ты завтра тоже не пойдешь?

Я вытаскиваю свой телефон у нее из рук.

– А какой в этом смысл?

Она молчит. Я чувствую, как вокруг нее плещется неодобрение, подобно тени.

– Что?

– Я просто удивлена, вот и все. – Она пожимает плечами. – Полагаю, я не осознавала, что ты настолько боишься.

Я пытаюсь разозлиться, но, кажется, в этом слове есть правда.

– Боюсь?

– Все в порядке, Эл. Нет ничего постыдного в том, что ты не хочешь возвращаться к Олбри и не хочешь видеться с отцом. – Кузина берет у меня кружку и отпивает. – Боже, он ужасен!

– Я не улавливаю смысл.

Тэнни вытягивает ноги параллельно моим, и теперь мы сидим лицом к лицу.

– Смысл в том, чтобы ты это сделала, – она глубоко вздыхает. – Такие люди, как Олбри, считают, что такие люди, как мы, всегда сдаются.

– Но это неправда.

– Конечно. А может, и нет.

– Я не хочу идти. Не хочу видеть Истона и всех тех, с кем знакома Сэндри, и ребят из школы.

– И ты не обязана, но ты лучше их всех. Знаю, ты думаешь, они тебя жалеют или смотрят на тебя, как на попрошайку, но ты круче, чем все они, вместе взятые.

Я прикусываю губу.

– Ты должна чертовски гордиться, что тебя приняли в Калифорнийский университет в Сан-Диего. Ты это сделала. Ты должна гордиться, что у тебя есть накопления в банке. Знаешь, сколько у меня денег в банке? Тринадцать долларов. Я даже не могу снять деньги через банкомат! – Тэнни смеется.

Я об этом забыла. О людях, которых смеются над хреновыми событиями. О тех, кто не думает, что на них обрушились небеса, когда что-то вдруг идет не так.

Они называют это восприятием или, что еще хуже, говорят о чувстве благодарности.

На самом деле это выживание. Слово, которое я ненавижу, но которое относится и ко мне.

– Я не хочу идти только ради того, чтобы кому-то что-то доказать.

– Дело не в них, а в тебе. Твой отец, вечеринка, Калифорнийский университет в Сан-Диего. Что ты хочешь доказать самой себе?

Я смотрю на пропущенный звонок на телефоне. И знаю, что собираюсь сделать. Не потому, что мне придется или я должна. А потому, что не собираюсь всю жизнь заниматься только выживанием, и неважно, насколько все плохо.

31

Семнадцать лет

Все вещи сложены. Моя жизнь уместилась в одном чемодане: фотографии и безделушки, которые помогут мне вспомнить, откуда я родом, даже если я не захочу.

Тэнни положила свою руку на мою.

– Это всего лишь год.

Я записала ее слова в уме как обещание.

– Один год – это не так уж и плохо, – она присела на кровать в комнате, которая на самом деле не принадлежала мне долгое время.

Всего неделю назад наши с Истоном тела переплелись на этих самых простынях. Боль от воспоминаний была просто невыносима.

Тэнни прикусила губу.

– Я ненавижу Олбри.

Я покачала головой:

– Они не виноваты. – Необходимость защищать их даже теперь оставалась для меня рефлексом.

– Конечно. – Она откинулась назад на постели. – Думаю, я могла бы как-нибудь приехать к тебе и тете Кортни. Может, даже покатаемся на роликах вдоль пляжа?

– Это не подростковый сериал! – Я заново сложила свитер. Сэндри велела мне взять один с собой, потому что в самолете может быть холодно.

Тэнни снова села.

– Да я и не умею кататься на роликах… – Она уставилась в пол, и я почти видела кучу чувств, сваленных у ее ног. Она решала, какое из них выбрать и показать мне. – Я не знаю, что буду без тебя делать. Кому звонить, когда все плохо или когда бабушка вытворит какую-нибудь глупость?

У меня защипало глаза. Я не хотела здесь плакать.

– Звони Уайатту или Джессу.

Она поджала губы.

– Не хочу. Я не хочу, чтобы ты уезжала.

Тэнни была не из тех, кто часто говорит о том, чего хочет или не хочет. И я поняла, что это значило, когда она сказала. От ее искренности у меня заболело сердце.

Я села на кровать рядом с ней и обняла за плечи. Мы с Тэнни выжили. Иногда мы были вместе, иногда по отдельности, но всегда словно параллельные линии. Близкие, но не соприкасающиеся.

– Ты будешь по мне скучать? – спросила я, уткнувшись в ее волосы.

Она всхлипнула сквозь слезы и эмоции:

– Думаю, ответ очевиден: нет.

Мы захохотали, но смех был подкрашен нашим горем.

А потом, оставляя меня на крыльце ждать машину, Тэнни сжала мою руку и пообещала никогда не любить Калифорнию.

– Я ненавижу солнце, оно хуже всего на свете. – Я попыталась улыбнуться, произнося это.

Ее лицо приняло угрожающее выражение.

– Ты уж постарайся.

Я смотрела ей вслед, пока она не исчезла из виду. Размытая точка в пейзаже.