Клятва дьявола - М. Джеймс Страница 12

— Я чувствую себя в ловушке.

— Прости. — Она сочувственно смотрит на меня. — Ты говорила то же самое, когда приезжала в прошлый раз.

— Нет, всё в порядке, — быстро добавляю я. Я не хочу, чтобы Энни чувствовала себя виноватой из-за того, что она в безопасности. — Мне просто кажется безумием, что в этом есть необходимость. Что некоторые люди потенциально могут представлять опасность, и из-за них нужно, чтобы за тобой постоянно следили.

На мгновение в глазах Энни появляется какой-то далёкий взгляд, тень, которую она быстро смахивает.

— В мире полно сумасшедших, — наконец говорит она и поджимает губы, явно желая сменить тему.

Я не хочу её расстраивать или заставлять чувствовать себя неловко, и уж точно не хочу омрачать этот день. К тому времени, как мы доходим до пекарни, отголоски нашего разговора стихают, и мы, кутаясь в куртки, спешим в тёплое помещение, где пахнет выпечкой.

— Давай сядем и поедим, — предлагает Энни, явно желая как можно дольше не возвращаться домой. Мы находим небольшой столик в укромном уголке у окна и завтракаем: я беру ванильный латте и миндальный кофейный кекс, а она — шоколадный круассан и латте с белой малиной без кофеина.

Мы сидим, болтаем и наслаждаемся завтраком, наблюдая за нескончаемым потоком людей, входящих в пекарню и выходящих из неё, и упиваясь тишиной и покоем. Когда мы заканчиваем, Энни пишет водителю, чтобы тот ждал нас у входа, и мы едем в Музей изящных искусств.

С того момента, как мы переступаем порог, я чувствую, как учащается мой пульс в предвкушении. В музее царит умиротворяющая тишина священного места: шаги по мрамору, благоговейный шёпот, ощущение, что ты находишься в присутствии чего-то, что выходит за рамки обыденного мира.

Мы идём медленно, Энни рядом со мной. Её живот лишь слегка округлился, но она то и дело прикладывает к нему руку, и я ободряюще касаюсь её руки.

— Я знаю, что врач сказал, что всё в порядке, но если тебе станет плохо...

— Со мной всё хорошо, — уверяет меня Энни, когда мы заходим в первую комнату. — Мне не хватало общения с людьми, и я точно не из тех, кто любит постельный режим. Мне нравится быть дома с Элио, и я люблю наш дом, но мне казалось, что я вот-вот полезу на стену.

— Я знаю. — Я беру её под руку. — Спасибо, что настояла. Я хотела увидеть это с тех пор, как об этом объявили.

Выставочное пространство освещено тусклым светом — это необходимо для сохранности многовековых картин, но в то же время идеально подходит для работ Караваджо. Его картины требуют темноты, созданной в технике светотени, которая принесла ему славу: драматическая игра света и тени, сияние, возникающее из пустоты.

Я останавливаюсь перед первой картиной, и меня охватывает знакомое чувство. «Усекновение главы Иоанна Крестителя».

Я уже видела эту картину много лет назад в Риме, но сейчас она словно пронзает меня молнией. Яркая кровь на плитке, надвигающиеся тени, зелёный бархат женской юбки... всё это завораживает. Эта картина всегда была одной из моих любимых, в ней столько жестокости, столько свидетельств того, на что способен мужчина ради женщины, которой он одержим, даже если это король.

— Боже, — вздыхает Энни рядом со мной. — В реальности всё ещё невероятнее.

Я киваю, рассматривая картину. Я могла бы стоять здесь часами, просто любуясь этой картиной, а ведь здесь есть ещё несколько. Как будто музей решил собрать вместе картины на схожие темы, следующая — «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». Юдифь со спокойным лицом отрубает голову Олоферну, а её служанка ждёт с корзиной. Кровь такая красная, что кажется жидкой. Тьма вокруг них такая непроглядная, что кажется, будто в неё можно провалиться.

— Ты знаешь, я никогда так не увлекалась историей искусств, как ты, — говорит Энни с лёгкой улыбкой. — Но он определенно был одним из моих любимых художников, которых мы изучали.

К тому времени, когда мы доходим до «Семи деяний милосердия», Энни останавливается, осматривая внешние залы.

— Я пойду поищу туалет, — говорит она. — Встретимся здесь, я тоже хочу посмотреть остальную часть выставки.

— С тобой всё в порядке? — Я тут же начинаю беспокоиться, но Энни отмахивается от меня.

— Я в порядке. Сейчас вернусь.

Я смотрю ей вслед, убеждаясь, что она твёрдо стоит на ногах, а потом снова поворачиваюсь к картине передо мной.

Это ещё одна моя любимая. В этой картине особенно заметна техника светотени. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, как художник наслаивает тьму, слой за слоем, так что, когда появляется свет, его интенсивность почти шокирует.

— Светотень просто потрясающая, не правда ли?

Голос звучит у меня за спиной, низкий и мягкий, с акцентом, который я не могу точно определить — возможно, русский или восточноевропейский, но смягчённый годами общения на английском.

Я почему-то знаю это ещё до того, как оборачиваюсь. Моё тело знает это раньше, чем разум, то самое электризующее ощущение, когда воздух меняется и наполняется чем-то, чему у меня нет названия.

Я медленно оборачиваюсь и вижу его.

Того самого мужчину, который выходил из особняка Энни и Элио. Он стоит в нескольких футах от меня, руки в карманах безупречно сшитого угольно-чёрного костюма, его взгляд прикован ко мне с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Вблизи он выглядит ещё более впечатляюще. Резкие черты лица, волевой подбородок, пухлые губы... Я чувствую, как сжимается горло, когда вспоминаю, что представляла себе раньше... Эти губы так близко к моим. Его тело над моим. Его...

Мои щёки пылают, меня бросает в жар.

— Он словно использует свет как оружие, — продолжает мужчина, подходя ближе и переводя взгляд на картину. — Кисть как меч.

Я должна что-то сказать. Невежливо просто стоять и смотреть, не реагируя. Но язык у меня словно заплетается, в голове пусто, если не считать осознания того, что он стоит рядом со мной, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его одеколона. Я чувствую запах кедра и бергамота, дорогой и утончённый, и моё сердце колотится о рёбра.

— Да, — наконец удаётся мне выдавить из себя. — Во многих его картинах чувствуется насилие или откровение. Но техника исполнения настолько прекрасна, что смягчает жестокость. Светлое переплетается с тёмным.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и уголок его рта приподнимается.

— Вы знакомы с его работами.

— Я арт-дилер. — Я слегка пожимаю плечами, мой голос звучит удивительно ровно. — Это моя работа.

— А, — он протягивает руку. — Александр Волков. Я здесь донор. Искусство