Бывшие. Мой сводный грех - Tommy Glub Страница 16

Саша ведет меня через боковой вход. Охранник — огромный, бритоголовый, с татуировкой на шее — видит его и молча отступает.

Не проверяет. Не спрашивает. Просто — пропускает.

Внутри — толпа. Человек двести, может больше. Кричат, толкаются, размахивают деньгами. В центре — ринг. Не настоящий — просто площадка, огороженная канатами. Бетонный пол залит чем-то темным.

Не хочу знать, чем.

Запах здесь — густой, животный. Пот. Кровь. Алкоголь. Адреналин. Все это смешивается во что-то первобытное, пугающее.

И возбуждающее.

Я ненавижу, что это меня возбуждает.

— Волк!

Окрик откуда-то справа. Саша поворачивается — спокойно, привычно.

К нам подходит мужчина. Лет сорок, крепкий, в дорогом пиджаке поверх черной футболки. Золотая цепь на шее толщиной с мой большой палец.

— Какие люди, — он расплывается в улыбке. Зубы слишком белые. Слишком ровные. — Волк вернулся. Драться будешь?

— Нет.

— Жаль, жаль. — Мужчина переводит взгляд на меня. Оценивающий. Липкий. — А это кто у нас?

Саша делает шаг. Закрывает меня плечом. Жест простой, почти незаметный. Но мужчина понимает сразу.

— Понял, понял. — Поднимает руки. — Не трогаю. Хорошего вечера, Волк.

Уходит.

Волк.

Я смотрю на Сашу. Он ведет меня дальше — сквозь толпу, мимо выкриков, мимо взглядов. Люди расступаются. Узнают. Кивают.

Его здесь знают. Уважают. Боятся?

Кем он был в этом мире?

Лестница наверх. Железные ступени гремят под ногами. Охранник у двери — снова молча пропускает.

VIP-ложа.

Кожаные диваны. Приглушенный свет. Панорамное окно с видом на ринг. Столик с бутылкой воды и двумя стаканами.

Здесь тише. Толпа внизу — приглушенный гул за стеклом.

Саша закрывает дверь. Поворачивается ко мне.

Я стою посреди комнаты. Смотрю вниз — на ринг, на толпу, на двух мужчин, которые уже бьют друг друга. Жестко. Без перчаток. Кровь летит брызгами.

— Вот поэтому, — говорит он.

Оборачиваюсь.

Он стоит у двери. Руки в карманах. Лицо — непроницаемое.

— Что — поэтому?

— Поэтому я тогда расстался с тобой.

Тишина.

Внизу — рев толпы. Кто-то упал. Кто-то победил.

Я не понимаю.

— Ты дрался здесь?

— Два года. — Он делает шаг ко мне. — С восемнадцати. Деньги нужны были.

— Деньги? Ты сын...

— Да-а… Только вот для тебя он примерный и хороший отчим, который принял тебя как свою дочь. — Усмешка. Горькая. — А для меня он отец, который в те годы знать меня не хотел. Это потом — потом он решил, что ему нужен наследник. А тогда я был просто ошибкой молодости.

Я молчу. Не знала. Он никогда не рассказывал.

— Здесь хорошо платили, — продолжает он. — Я был молодой. Злой. Быстрый. Меня прозвали Волком. Я выигрывал. Много выигрывал.

Подходит к окну. Встает рядом со мной. Смотрит вниз — на ринг.

— А потом появилась ты.

Его голос меняется. Становится мягче. Тише.

— Ты появилась — и я вдруг захотел чего-то другого. Не этого. — Кивает на ринг. — Захотел нормальной жизни. С тобой…

— Саша...

— Я закончил. — Перебивает. — Контракт истек, я ушел. Думал — все. Думал — новая жизнь. Ты, университет, будущее…

Он замолкает.

Я жду.

— Но хозяин не хотел меня отпускать.

Холод. По спине. По рукам.

— Хозяин?

— Тот, кто всем этим владеет. — Саша поворачивается ко мне. — Я приносил ему деньги. Много денег. Он не привык терять прибыльных бойцов.

Пауза.

— Он начал копать на меня. На мою жизнь. На людей рядом со мной.

— На меня?

— На тебя. На твою семью. На твою маму.

Мама… Господи.

— Он пригрозил. — Голос Саши — ровный. Слишком ровный. — Сказал: либо ты возвращаешься, либо я узнаю, как твоя девочка выглядит с переломанными ногами.

Не могу дышать.

Не могу.

— Поэтому ты...

— Поэтому я уехал. — Он смотрит на меня. — Не потому что разлюбил. Не потому что нашел кого-то. Потому что ты была в опасности. Из-за меня.

Тишина.

Внизу — новый бой. Новый рев. Новая кровь.

Я отворачиваюсь от окна.

— Не верю.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. Защитная реакция. Три года боли требуют чего-то большего, чем красивая история.

— Ты уехал за границу. — Мой голос звенит. — Не просто расстался — исчез. На три года. Если это была защита — зачем так далеко? Зачем так долго?

Он молчит. Секунду. Две.

— Потому что он не остановился.

Подходит к столику. Наливает воды.

— Я уехал — он продолжил копать. Искал рычаги давления. Способы вернуть меня. Я думал — если буду далеко, он успокоится. Переключится на кого-то другого.

Протягивает мне стакан. Беру. Пальцы дрожат.

— Год ушел на то, чтобы он потерял ко мне интерес. Еще год — чтобы убедиться, что ты в безопасности. Что он не следит за тобой. Что можно вернуться.

— А третий год?

Пауза.

— Третий год я собирался с духом.

Смотрю на него. Он стоит передо мной — без брони, без маски. Уязвимый. Такой, каким я его никогда не видела.

— Я не знал, что ты меня еще ждешь. — Его голос тихий. — Не знал, простишь ли. Хотел ли вообще ворошить прошлое. А потом узнал про Андрея — и понял, что опоздал…

— Но все равно вернулся.

— Не мог не вернуться.

Три года.

Три года я думала, что он бросил меня просто так. Разлюбил. Нашел кого-то лучше. Что я была недостаточно хороша.

Три года я засыпала с этой мыслью и просыпалась с ней же.

А он... он защищал меня.

— Покажи, — говорю.

— Что?

— Шрамы. — Ставлю стакан на столик. — Ты дрался два года. Должны остаться следы.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом — медленно — расстегивает рубашку.

Я уже видела его тело сегодня. Точнее ощущала в темноте лифта. На ощупь.

Но не так…

При свете — вижу все. Белые линии на ребрах. Рваный шрам на левом боку. Еще один — на правом плече, широкий, неровный.

— Вот этот, — он касается бока, — ножом. Вот этот, — плечо, — бутылкой. Один бой вышел из-под контроля.

Подхожу ближе. Моя рука поднимается сама — пальцы касаются шрама на ребрах. Он вздрагивает. Но не от боли.

— Почему ты не рассказал тогда? — шепчу. — Почему просто не объяснил?

— Потому что ты бы не отпустила.

Правда.

Я бы не отпустила. Я бы сказала — переживем. Справимся вместе. Я бы отказалась уходить.

И он знал это.

— Ты идиот, — говорю.

— Знаю.

— Я ненавидела тебя.

— Знаю.

— Я каждый день просыпалась и хотела умереть.

Его глаза — темные, больные.

— Я тоже, — говорит тихо. — Каждый день. Три года.

Верю.

Я смотрю на него — на шрамы, на лицо, на глаза — и верю.

Наконец-то — верю.