Фиктивная жена. Настоящая опасность - Агнешка Пламенная Страница 16

Я колебалась. Вернуться в дом, откуда меня выгнали с позором? В дом, где спит человек, который меня предал? Это казалось безумием. Но другого выхода не было. Денег нет. Друзей нет. Квартира сожжена. За мной охотятся.

— Хорошо, — сказала я. — Сегодня. В полночь.

Ночь. Дождь. Я стояла возле чёрного хода особняка Штормовых, вжимая голову в плечи, и смотрела на тёмные окна. Где-то там, наверху, была его спальня. Горел ли там свет? Спал ли он? Думал ли обо мне?

Я запретила себе задавать эти вопросы.

Дверь открылась почти бесшумно. Маша в инвалидном кресле, закутанная в плед, ждала меня в холле для прислуги. Она протянула руку, и я сжала её холодные пальцы.

— Идём, — прошептала она. — Я приготовила всё. Твоя комната рядом с моей, в крыле для прислуги. Там тебя никто не будет искать.

Она развернула кресло и покатила по коридору. Я шла следом.

Комната оказалась крошечной, но чистой. Кровать, шкаф, стол, окно в сад. Маша обняла меня и прижалась щекой к моему плечу.

— Он ничего не знает, — сказала она. — И не должен узнать. Пока.

Я кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Я вернулась в логово врага, нося под сердцем его ребёнка. И понимала: теперь каждый мой шаг — по лезвию ножа.

Глава 7. Возвращение под покровом ночи

Реставрация

Процесс восстановления утраченного.

Это всегда больно и требует снять все поздние наслоения,

чтобы добраться до подлинной основы.

Комната для прислуги, которую выделила мне Маша, была крошечной, но после съёмной квартиры на окраине она казалась почти роскошной. Узкая кровать с чистым бельём, маленький стол у окна, платяной шкаф, потемневшее зеркало на стене. Окно выходило в сад, на голые яблони и заросли шиповника, припорошённые первым декабрьским снегом. По утрам стекло запотевало, и я рисовала на нём пальцем буквы — «А», стирала и снова рисовала.

Маша заходила дважды в день. Приносила еду, чай, свежие новости. Она передвигалась по дому бесшумно, и её инвалидное кресло почти не скрипело — Артём позаботился, чтобы полы в её крыле были покрыты толстым ковром. Мы пили чай, и я рассказывала ей о том, что пережила за две недели изгнания. О съёмной квартире, где пахло сыростью. О том, как считала копейки в магазине. О ночи, когда в дверь ломились люди Виктора.

— Ты могла погибнуть, — тихо сказала Маша, и её пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Если бы не Олег...

— Олег дал мне тревожную кнопку перед отъездом, — ответила я. — Иначе меня бы здесь не было.

Маша покачала головой.

— Он хороший человек. Он единственный, кому Артём по-настоящему доверяет. Кроме тебя.

Я горько усмехнулась.

— Твой брат мне не доверяет. Он вышвырнул меня из дома по первому обвинению.

— Он был ослеплён, — Маша наклонилась вперёд и взяла меня за руку. — Ты должна понять: Артём всю жизнь ждёт, что его предадут. Отец предал. Мать ушла, когда мы были детьми. Игорь, которого он считал другом, оказался крысой. Ты — первая, кто не хотел от него ничего, кроме... — она запнулась.

— Кроме него самого, — закончила я.

— Да. И когда ему показали те снимки...

— Это была ложь.

— Он уже знает, — тихо сказала Маша.

Я замерла. Чайная ложка звякнула о блюдце.

— Что значит — знает?

Маша выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Сегодня ночью Олег привёз ему доказательства. Игорь раскололся. Он признался, что фабриковал компрометирующие материалы по прямому заказу Виктора. Артём сидел в кабинете до рассвета. А утром пришёл ко мне и спросил, знаю ли я, где ты.

Сердце забилось где-то в горле.

— Что ты ответила?

— Ничего. — Маша чуть улыбнулась. — Но спросила: «Если бы она была здесь, что бы ты ей сказал?»

— И что он?

— Он сказал: «Что я идиот. И что я никогда не переставал...» — и осёкся.

Я закрыла глаза. Никогда не переставал. Что именно? Любить? Ждать? Надеяться? Я не знала продолжения этой фразы, но даже её обрывок отозвался во мне такой острой болью, что перехватило дыхание.

— Ты должна поговорить с ним, — добавила Маша. — Сегодня. Сейчас.

— Я боюсь, — призналась я шёпотом.

— Чего?

— Что он снова оттолкнёт. Что я не вынесу этого второй раз.

Маша сжала мои пальцы.

— Он на коленях. В переносном смысле — пока. Дай ему шанс встать.

Весь день я провела как в тумане. Перечитывала дневник отца, пытаясь расшифровать его подсказки о других спрятанных документах — тех, что лежали где-то в подвале особняка. Отец писал: «Ищи правду в доме». Но где именно в доме? В подвале? На чердаке? В стенах? Ответа пока не было. Я отложила дневник и подошла к окну. За стеклом кружились редкие снежинки — первые в этом году. Сад постепенно укрывался белой пеленой, и в этом было что-то успокаивающее. Словно природа обещала: после самой тёмной ночи наступает рассвет. Даже если эта ночь длилась слишком долго.

Когда стемнело, я вышла из своего убежища.

Дом спал. Маша у себя, Олег где-то внизу, проверяет посты охраны. Я шла по коридору первого этажа, стараясь не шуметь. Половицы под ковром поскрипывали, но тихо, почти неслышно. Я не знала, куда иду — просто ноги сами несли меня к его кабинету. К нему.

Я не дошла. Он стоял в коридоре у окна, глядя в заснеженный сад, и когда услышал мои шаги, обернулся.

Время остановилось.

Он был бледен. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в измятой рубашке без пиджака, с закатанными до локтей рукавами. Его волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, сейчас падали на лоб спутанными прядами. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Будто всё это время провёл в аду и только сейчас, в это мгновение, увидел свет.

— Анна?.. — его голос дрогнул.

Я молчала. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два желания: броситься к нему и ударить. Броситься — за то, что он жив, что он здесь, что он смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Ударить — за то, что он не поверил.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Другой. Остановился в метре.

— Ты здесь, — прошептал он. — Ты всё это время была здесь.

— Маша спрятала меня, — ответила я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — После того, как твои люди вышвырнули меня на улицу. После того, как меня пытались убить.

Он