Семейное положение: папа-дикарь - Вероника Лесневская Страница 16

Лиза вдруг вскакивает с меня как ошпаренная, оставляя легкий флер конфетных духов и болезненную неудовлетворенность.

— Да чтоб тебя! Все, поехали!

Разозлившись сам на себя, а заодно на Макарского с его специфическими заказами, я засовываю ногу в ботинок, не завязывая шнурки. Хватаю тулуп, цокаю Снежку, и он тут же делает стойку.

— Мама, соболя забыли! — взволнованно кричит Никита, подрываясь с места. — Я его сейчас заберу!

Не долго думая, он юркает за печку, где все это время дрожит и рычит пуховая задница.

Безбашенный, как мать!

— Не трогай! Укусит, — вопит Лиза.

— Фу! — командую по привычке.

Никита игнорирует нас обоих, пытается поймать пищащего в панике зверька за хвост, но лихорадочно рассекает ладошками воздух, когда тот забивается глубже. Зато Снежок мой приказ слышит, но понимает по — своему — и спешит научить своего новообретенного собрата хозяину служить. С тихим рычанием он клацает зубами, хватая Никиту за свитер, и со всей дури тащит его ко мне.

— Э — э-э, ты чо? Фу — у, — возмущается он и скользит по деревянному полу, размахивая руками и ногами.

Я поднимаю пацана на руки и прижимаю к себе, усадив на локоть. Худой и легкий, как пушинка.

— Никита, нельзя так, — подлетает к нам Лиза, поглаживая сына по спине. — Ты в порядке?

— Дядя Леший, а как же соболь? — шмыгает он жалобно, вытирая рукавом нос.

Пока размышляю, отругать его или пожалеть, в домике происходит какое — то звериное сумасшествие. Хаски, решив, что обидели человеческого «щенка», бежит мстить за него.

— Снежок, твою дивизию, — глотаю ругательства и морщусь от грохота.

Соболь, не желающий умирать молодым, без боя не сдается. Маленький, но гордый зверек выпрыгивает из — за камина, совершает кульбит в воздухе и, воспользовавшись эффектом неожиданности, уклоняется от пасти пса. Каким — то образом карабкается на полки — и начинает бешено носиться по ним, смахивая все мои настойки, которые мирно ждали Макарского.

Разрушительная соболиная мощь усиливается красным свитером, который обкрутился рукавом вокруг его пушистого тельца и шлейфом стелется следом.

Полки складываются по принципу домино, на пол скатываются последние склянки и разбиваются вдребезги, выпуская спиртовые пары. Зверек успевает слететь со стены до того, как его придавит арсеналом мужской силы. Он мечется, наворачивает круги в опасной близости от открытого огня — и второй рукав кофты вдруг загорается.

Теперь он настоящий бунтарь. С полыхающим революционным флагом.

— Да стой ты, боже, — сокрушается Лиза и по — матерински бережно ловит соболя за шкирку, срывая с него свой свитер и отбрасывая в сторону.

Снежок садится у моих ног, делая вид, что не участвовал во всей этой вакханалии. Никита затихает, обняв меня. Вместе мы растерянно наблюдаем, как посередине сторожки образуется локальный пожар, будто ведьмы шабаш устроили.

— Так, я все потушу, — успокаивает меня рыжая, и где — то в глубине души я понимаю, что это начало конца.

— Не вздумай! — рявкаю грозно, когда Лиза не глядя накрывает тлеющую кучку кашемира первым, что попадается под шальную руку…

Пуховик, а это, как назло, оказался именно он, ярко вспыхивает. Пламя стремительно распространяется по сжатому, захламленному помещению. Оранжево — алые языки попадают на разлитую настойку и скачут по осколкам.

Когда я предлагал сжечь колдунью, то не ожидал, что она разведет огонь прямо в моей сторожке.

— Тебя кто этому учил, дурында московская! За что ты на мою голову, ненормальная!

Я грубо дергаю Лизу за локоть и оттаскиваю ее вместе с адским соболем от очага, при этом не отпуская Никиту, который вцепился в мою шею мертвой хваткой.

Файер — шоу набирает обороты.

Залитая алкоголем медвежья шкура вспыхивает как по щелчку зажигалки. Огонь перекидывается на сухие дрова, жадно облизывает бревенчатые стены.

Гори — гори ясно….

Где же я так нагрешил?

Глава 10

Лиза

— Дядя Леший расстроился, наверное, — участливо вздыхает Никитка, высунувшись из открытой двери внедорожника.

— Не то слово, — цежу сквозь плотно стиснутые зубы, исподлобья поглядываю на зарево пожара и кутаюсь в большеразмерный тулуп Тихона, в который он меня собственными лапищами упаковал, когда сгорел мой пуховик. Точнее, я его спалила. Вместе со сторожкой. — Он меня прибьет, — тихо бубню, уткнувшись замерзшим носом в широкий, меховой воротник, что пахнет овчиной, порохом и диким, неодомашненным мужиком.

Сын послушно сидит бочком на пассажирском месте, свесив ноги и нервно болтая ими в воздухе. Между огромными колесами, оставляя следы лап на снегу, важно патрулирует территорию Снежок, которому было жестко приказано: «Охранять!». Из багажника обиженно рычит соболь — в салон Тихон его не пустил, а я не рискнула спорить. По злому, метающему молнии взгляду прочитала, что если скажу хоть слово против, то сама побегу следом за машиной.

— Не — е — е, он большой и добрый. Пожалеет.

— Уже пожалел… о нашей встрече, — обреченно шепчу, покосившись на обнаженного по пояс хозяина тайги, который провожает свою хижину в последний путь.

Дикарь в бешенстве. И я не могу его осуждать.

Неловко получилось. Недружественно.

— Мам, а вдруг он простудится и кашлять будет? — с укором цокает Никитка. Давит на совесть, которая и так уже сгрызла меня изнутри, а сейчас обгладывает кости.

Что я могу сделать, если даже подойти к нему боюсь? Со стороны наблюдаю за результатом своей хронической невезучести. Плакать хочется, как будто это мой дом превратился в пепелище.

Вой сирен стоит в ушах, прибывшая на место пожарная бригада без особого энтузиазма тушит обугленные бревна, а местный участковый в панике носится вокруг, видимо, переживая за утраченный эликсир мужской силы. Чужая жена на неопределенный срок останется недолюбленной, зато меня, судя по всему, после этого инцидента вылюбят по полной. В самом плохом смысле слова.

— Ты прав, сынок, я попробую уговорить его сесть в машину, — неуверенно топчусь по снегу, не отрывая глаз от разъяренного Дикарева. Собираюсь с духом, чтобы подойти ближе.

Мрачный сгусток негатива. Медведь без берлоги.

Богатырь после нашествия монголо — татарского ига.

Он стоит к нам спиной, будто высеченный из камня. Плечи грузно поднимаются и опускаются в такт тяжелому, свирепому дыханию, литые мышцы зловеще перекатываются под лунным светом, кулаки судорожно сжимаются до хруста костяшек. Вдоль позвоночника по грубой блестящей коже, несмотря на лютый мороз, стекают капельки пота.

Я несильна в мужском организме, но меня терзают смутные подозрения, что с ним не все в порядке. Не знаю, чем он думал, когда хлебал свою