После развода. Ненужная любовь - Катя Истомина Страница 2

Раньше, увидь он меня в таком состоянии, обязательно бы подошел, обнял, поцеловал, возможно, взял на руки, усадил к себе на колени на диване, окружил своим теплом, заботой, лаской, сказал, что порвет любого, кто посмел испортить мне настроение, а сейчас нет.

Он просто берет и закрывает дверцу шкафа, и вместе с ней словно закрывается целая эпоха, огромная, невыносимо огромная страница нашей жизни, та, которую мы, похоже, уже никогда не вернем, не склеим, потому что невозможно склеить то, что он натворил.

— А разве похоже, что я шучу, Надя? У меня сегодня родился сын, — четко, коротко и ясно повторяет он.

Я не могу, не могу поверить в то, что слышу.

— Нет, ты мне врешь. Этого просто не может быть. Какой сын, Самир? Ты чего? Вы с ребятами поспорили, у кого как жена на такое отреагирует? Так это самое глупое, что вы могли сделать. Пожалуйста, скажи, что вы словили кризис среднего возраста и пошли вот так жестить. Умоляю тебя, скажи, что это все неправда.

И как же я рада, что сейчас сижу. Если бы стояла, то точно упала бы, уже не в силах выдержать происходящего.

— Это не кризис среднего возраста, Надя. Его вообще не существует. Есть период, когда мужчина устал. Вот и все. Это не кризис, это осознание. Но нет, это не оно. Я просто взял то, что мне было нужно, но то что ты не смогла мне дать.

— Зачем ты мне все это говоришь? Зачем ты меня так унижаешь? Это ведь не от меня зависело. Не от меня, Самир. Я вообще не понимаю, что здесь происходит.

Это действительно так. Я чувствую себя растерянной, но, кажется, ему на это искренне все равно. Мне кажется, ему главное сейчас выполнить свою миссию. А какая она, я не знаю.

— Затем, что дальше невозможно молчать, Надя. Я ухожу. Естественно, ты и девочки будете обеспечены. Я никого не собираюсь бросать, у нас с вами ничего не изменится. Ну, почти. Я просто буду реже бывать дома.

— Что? — единственное, на что у меня хватает сил.

Я не понимаю, в каком смысле для нас ничего не изменится, и причем здесь то, что мы с девочками будем обеспечены? Да нам не его деньги нужны. В них вообще не есть корень проблемы. Проблема в его измене, в его предательстве. Вероломном, долгом, циничном и таком грязном предательстве.

— Надя, не строй из себя дуру. Ты умная, самодостаточная женщина. Тебе это не идет.

Эти слова звучат похлеще любого оскорбления. Они как пощечина. Они как что-то страшное, ужасное, непонятное. Я чувствую, как сердце начинает кровоточить.

— Самир, ты только что сказал мне об измене, признался, что у тебя есть ребенок на стороне, а это фактически вторая семья, пусть и без штампа в паспорте, но все же семья. Ты на моих глазах молча выбросил обручальное кольцо. Причем здесь мой ум и самодостаточность? Причем здесь то, что мне это не идет? Самир, ты сошел с ума.

— Легче на поворотах, Надя, — он резко грубеет и начинает говорить в приказном тоне. — Я с тобой разговариваю максимально комфортно для тебя, легко и непринужденно, так что будь добра, дорогая моя, следи за языком. Следи. И зачем я все это тебе говорю, ты сейчас поймешь.

А я не хочу понимать, что он говорит, не хочу вникать. Я хочу понять, что происходит и как мне дальше с этим жить. Как, глядя ему в глаза, теперь вспоминать хорошее?

Как не забыть все то, что связывало нас?

Как?

Я не понимаю. У меня сейчас сердце остановится, я не могу дышать нормально. Я не могу жить так.

— Так говори, пока я не сошла с ума, скажи уже хоть что-нибудь! Я тебя не понимаю, Самир. Мы двадцать лет вместе. Мне казалось, мы партнеры, друзья, товарищи, не просто люди, которые однажды полюбили друг друга, которыми правят гормоны и эмоции, а люди, которые прожили жизнь, прошли нелегкий путь. Объясни мне. Только нормально.

Он лишь мотает устало головой.

— Не надо говорить мне про обеспечение, не надо мне говорить, что ничего не изменится, потому что все изменилось, все поменялось. Обеспечить жизнь я сама могу и себе, и девочкам. Я работаю и зарабатываю нормально. Не своди все к деньгам.

— Вы не будете делить один дом на двоих, — заявляет мне не впопад.

Я начинаю смеяться, встаю резко, стул скрипит по полу, и я упираюсь руками в стол, сжимая столешницу до боли в пальцах. И эта боль и близко не отвлекает от душевной, что разрывает изнутри. Если он думал, что мне должно стать легче после этих слов, после такого заявления, то он ошибся, и, вероятно, ошибся сильно. Я не испытываю облегчения. Мне, наоборот, еще более больно.

— Ну, спасибо хотя бы на этом, — не скрывая сарказма, говорю ему это.

— Не передергивай, Надя. Я говорю совершенно серьезно, и тебе лучше проявить больше уважения.

Да какое уважение? О чем он? Он точно сошел с ума и обезумел. Как можно его за такое уважать? О каком уважении может идти речь, когда он только что уничтожил меня?

— Тебе придется делить меня лишь с одной женщиной. Скажи спасибо за это.

— О да, спасибо тебе огромное, Самир! За то, что перечеркнул всю нашу семейную жизнь! За то, что обесценил все то, что было между нами, и сейчас пытаешься навязать мне свою искаженную систему координат! Не бывать этому, слышишь? Не бывать!

С каждой секундой я становлюсь все отчаяннее и злее.

— Я не буду тебя ни с кем делить. Ты либо мой, либо чей-то. Я тебе всегда об этом говорила. Я тебе с самого начала сказала, что я никогда, помнишь, никогда не смирюсь, ни с многоженством, ни с чем-либо еще. Ты либо со мной, либо ты с другими.

Самой смешно от того что говорю, ведь до него не достучаться.

— И что ты мне сказал? Помнишь? Тогда ты мне сказал, что ты навсегда мой. Что у тебя буду только я. И что я сейчас слышу? Мне придется делить тебя с другими? Нет! Нет, слышишь меня? Не будет этого.

— А я-то думал, что ты стала взрослее, что ты помудрела, но в тебе остался тот же юношеский максимализм и категоричность, —