Юлия Добровольская - Любовники Страница 22

— Здравствуйте, Дина Александровна, вы меня, наверное…

— Михаил Анатольевич… Здравствуйте. Что-то случилось?..

— Вы можете сейчас поехать со мной?

— Да, могу. Только комнату закрою… Скажите…

— Не волнуйтесь! — Михаил Анатольевич ободряюще улыбнулся. — Я жду на улице.

Дина бросилась бегом к себе, Михаил Анатольевич вышел, а вахтерша с укоризной посмотрела вслед одной и другому, поправила на носу очки с замотанной синей изолентой дужкой и углубилась в чтение.

Рядом с общежитским сквериком стояла блестевшая массивными глянцевыми боками «Волга» песочного цвета. Около нее прохаживался Михаил Анатольевич, поглядывая в сторону парадного.

Когда из дверей вышла Дина, Михаил Анатольевич распахнул перед ней дверцу, потом захлопнул ее и сел за руль.

Дина ощутила себя едва ли не королевой в просторном салоне автомобиля с кофейно-коричневыми кожаными сиденьями, сияющими никелированными деталями и отполированными цвета слоновой кости ручками и рычажками.

Она уселась на огромном сиденье поудобней. Если бы кто-то наблюдал за ней со стороны, он решил бы, что Дина только и делала, что всю жизнь разъезжала на роскошных авто, — с таким достоинством она шагнула в распахнутую Михаилом Анатольевичем дверь и с такой непосредственной легкостью заняла удобную позу.

Она смотрела прямо перед собой на залитый солнцем город, на серый асфальт дороги — далеко впереди, за огромным круглым капотом, на котором замер в прыжке серебристый олень.

Через несколько минут Михаил Анатольевич не выдержал.

— Вы даже не хотите спросить, куда я вас везу? — с улыбкой спросил он.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — отшутилась Дина.

Михаил Анатольевич рассмеялся:

— Железная выдержка!

— Вы же сами сказали: не волнуйся. Вот я и не волнуюсь. А любопытство мне не свойственно. Приедем — сама все увижу.

Несмотря на это заявление, Дина все же снова испытала волнение, когда автомобиль въехал в ворота травматологической клиники.

Встреча

Они вошли в просторную высокую палату на четыре койки с застекленными дверями и белыми крахмальными занавесками на них. Два больших окна были раскрыты. Сквозь листву деревьев в помещение вливалось яркое солнце и громкий птичий гомон. Под одним из окон на какой-то необычной койке лежал Константин Константинович в полосатой казенной пижаме и улыбался одновременно и виновато, и обрадованно, и страдальчески. Его левая нога была в гипсе от середины бедра до щиколотки.

Михаил Анатольевич подвел под локоть ошарашенную, но старающуюся держаться Дину к постели.

— А вот и наш герой! — сказал он.

Константин Константинович протянул навстречу Дине руку, а когда она подошла ближе и пожала ее, не отпускал Динину ладонь, глядя то на Дину — все с той же радостно-виновато-страдальческой улыбкой, — то на Михаила Анатольевича.

— Ну что? Я свободен? — спросил Михаил Анатольевич деликатно. — Миша сделал свое дело, Миша может уходить?

— Миш, спасибо тебе! Если бы не ты… — При этом Константин Константинович неотрывно смотрел на Дину, и она смущенно опустила взгляд.

Он перехватил ее ладонь в левую руку, а правую протянул Мише. Михаил Анатольевич улыбнулся Дине, тряхнул Костину пятерню:

— Счастливо! — и вышел из палаты. Константин Константинович кивком указал на край своей кровати:

— Садитесь… я так рад вас видеть…

Дина присела.

— Как это вы?.. Как вас угораздило? — спросила она.

— А вы не получили моего письма?

— Нет.

— Когда вы приехали?

— Тридцатого.

Константин Константинович взвыл сокрушенно.

— Я вам звонила, — сказала Дина.

— Конечно! А я через день после вашего отъезда… Ремонт затеял. Что-то вдруг взбрело в голову… решил все изменить в жизни, начав с квартиры. Мишка помогал… сейчас один возится. А я вот тут…

— Как же вы?..

— Со стремянки навернулся. Перелом и вывих… Перелом, правда, закрытый… Хорошо, Мишка рядом был — побежал к соседям звонить… У меня что-то с телефоном… не работает… может, сами и повредили… Он и письмо вам возил в общежитие, и звонил туда, просил записку передать…

— Про письмо мне сказали, только я соседку по комнате никак не могла застать, она, говорят, его забрала. А я сейчас к родным переехала. Они в отпуске… А записки только одна дежурная пишет, остальные вредные.

Они замолчали, глядя друг на друга.

Дина протянула руку к виску Константина Константиновича — на нем красовались сине-желто-зеленый кровоподтек и заживающая ссадина. Дина осторожно коснулась пальцами выбритых вокруг раны волос:

— Болит?..

Костя перехватил ее ладонь и прижал к губам.

— Нет уже… Как я скучал…

— И я скучала… — Дина опустила глаза, готовые наполниться слезами. — Ужасно просто…

Глаза Константина Константиновича тоже заблестели. Он положил руку Дины себе на грудь и прикрыл ладонью.

— Вы что, в одиночестве тут? — Дина оглядела палату и заметила на двух постелях из трех пустующих следы пребывания.

— Нет, нас трое. Только вот эта койка пустая. — Он показал на аккуратно застеленную крахмальным бельем кровать по соседству.

В этот момент двери в палату распахнулись, и санитарка вкатила тележку, на которой стояли чистые стаканы, тарелки, огромный чайник и кастрюля. За ней в палату вошли двое мужчин: один с забинтованной головой, другой с загипсованной рукой на перевязи.

— Товарищи больные, полдник! — жизнерадостно провозгласила пожилая санитарка.

Она принялась разливать из чайника серо-коричневый кисель и раскладывать на тарелки по два пряника. Все это она расставляла на тумбочки. Константину Константиновичу она положила не два, а три пряника и весело ему подмигнула.

Константин Константинович тоже подмигнул ей в ответ и произнес одними губами: «Спасибо».

Дине он тоже улыбнулся и кивнул на свой паек:

— Угостить?

Дина замотала головой.

— А я голодный!.. — сказал Константин Константинович сокрушенно и словно извиняясь. — Все двадцать четыре часа голодный.

Он набросился на пряники и кисель. Не успела Дина глазом моргнуть, как и тарелка, и стакан оказались девственно-чисты.

Константин Константинович удовлетворенно прикрыл глаза.

— А во сколько посещения заканчиваются? — поинтересовалась Дина.

— В восемь. — Он посмотрел на нее. — А что?

Дина глянула на часики:

— Сейчас половина пятого. Мне нужно отлучиться… Я скоро вернусь. — Встретив умоляющий взгляд, она добавила: — Скоро-скоро, правда. Мне недалеко… Правда. Я ненадолго.