Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух Страница 3

— Ребенок пинается? — сразу же спрашиваю, придвигаясь ближе. Хоть я и стараюсь не выдать беспокойства, оно все равно вырывается наружу. В условиях осады не хватает дородовых витаминов, а осмотры ограничены.

— Немного, — признается она.

— Больно?

— Нет. Просто некомфортно.

— Могу что-нибудь сделать?

Она качает головой.

— Я в порядке.

— Хорошо, я слышу, как ты врешь за милю. Повернись, — говорю я, и она смеется, прежде чем сделать это.

Разминаю узлы давления в ее плечах, пока не чувствую, как из нее уходит напряжение. У нее почти нет жира под кожей, и каждый раз, когда мои пальцы соприкасаются с ее акромионом и лопаткой, я вздрагиваю. Это... это неправильно. Она не должна быть здесь.

— Теперь ты можешь остановиться, — говорит Лейла через несколько минут. Она одаривает меня благодарной улыбкой. — Спасибо.

Я пытаюсь ответить ей тем же.

— Это фармацевт во мне, знаешь ли. Потребность заботиться о тебе заложена в моих костях.

— Знаю.

Наклоняюсь и кладу руки ей на живот, чувствуя, как ребенок слегка толкается.

— Я люблю тебя, малышка, но ты должна перестать причинять маме боль. Ей нужно поспать, — воркую я.

Улыбка Лейлы становится глубже, и она гладит меня по щеке.

— Ты слишком очаровательна для своего же блага, Салама. В один прекрасный день кто-нибудь схватит тебя и увезет подальше от меня.

— Замуж? При такой-то экономике? — говорю я и фыркаю, вспоминая, как в последний раз мама сказала мне, что мы приглашаем тетушку и ее сына на кофе. Забавно, но они так и не пришли. Восстание произошло в тот же день. Но я помню, как радовалась этому визиту. От перспективы влюбиться. Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что я наблюдаю за другой девушкой, которая носит мое лицо и говорит моим голосом.

Лейла нахмурилась.

— Это может случиться. Не будь такой пессимисткой.

Я смеюсь над ее оскорбленным выражением лица.

— Как пожелаешь.

Эта часть Лейлы не изменилась. Когда я позвонила ей, чтобы рассказать о визите, она уже через пятнадцать минут была у меня на пороге с огромной сумкой, набитой одеждой и косметикой, и визжала во весь голос.

— Ты наденешь это! — объявила она, затащив меня в комнату и разворачивая свой лазурно-голубой кафтан. Это была богатая ткань, которая плавно скользила по моим рукам. Подол был прошит золотой нитью, как и пояс на талии, где он струился по бокам, словно водопад. Цвет напомнил мне море из дождя в аниме "Унесённые призраками". Волшебный, не иначе.

— В сочетании с голубой подводкой для глаз он будет умолять тебя встретится с ним снова, — она подмигнула, и я захихикала. — Ты выглядишь просто великолепно с синей подводкой!

— О, я знаю это, — вздернула брови. — Преимущества смуглой кожи.

— В то время как я выгляжу как окоченевший труп! — она вытерла воображаемые слезы с глаз, ее обручальное кольцо сверкнуло.

— Перестань драматизировать, Лейла, — рассмеялась я.

Ее улыбка стала дьявольской, а голубые глаза заблестели.

— Ты права. Хамзе это нравится. Очень.

Я тут же зажала уши руками.

— Фу, нет! Мне не нужно ничего об этом знать.

Смеясь, она дергала меня за руки, пытаясь заставить меня чувствовать себя еще более неловко, но не могла связать и двух слов. А уж с моего изумленного выражения лица она и вовсе разразилась хихиканьем.

Звук вздоха Лейлы выводит меня из задумчивости.

— Жизнь — это не просто выживание, Салама, — говорит она.

— Я знаю это, — отвечаю я.

Наше дразнящее настроение исчезло. Она бросает на меня пристальный взгляд.

— Правда? Потому что я вижу, как ты себя ведешь. Ты сосредоточена на больнице, на работе, на мне. Но на самом деле ты не живешь. Ты не думаешь о том, почему происходит эта революция. Как будто ты вообще не хочешь об этом думать, — она делает паузу, удерживая мой взгляд, и у меня пересыхает во рту. — Как будто тебе все равно, Салама. Но я знаю, что тебе не все равно. Ты знаешь, что эта революция нужна, чтобы вернуть наши жизни. Речь идет не о выживании. Речь идет о том, чтобы мы сражались. Если ты не можешь сражаться здесь, ты не сможешь и в другом месте. Даже если ты передумаешь, и мы доберемся до Германии.

Я встаю и жестом показываю на унылую, облупившуюся краску на стенах. Ни на что.

— С чем бороться? Нам повезет, если самое худшее, что с нами здесь случится, — это смерть, и ты это знаешь. Либо нас арестуют военные, либо нас убьет бомба. Нам не за что бороться, потому что мы не можем бороться. Никто нам не поможет! Я работаю добровольцем в больнице, потому что мне невыносимо видеть, как умирают люди. Но это все.

Лейла смотрит на меня, но в ее глазах нет раздражения. Только сострадание.

— Мы сражаемся, пока мы еще здесь, Салама, потому что это наша страна. Это земля твоего отца и его отца до него. Твоя история вписана в эту землю. Ни одна страна в мире не будет любить тебя так, как твоя.

Слезы застилают мне глаза. Ее слова звучат как эхо из учебников истории, которые мы читали в школе. Любовь к нашей стране заложена в нашем костном мозге. Она в нашем национальном гимне, который мы пели каждое утро с первого дня в школе. Тогда эти слова были просто словами. Но теперь, после всего этого, они стали нашей реальностью.

Наш дух непоколебим, а наша история славна.

А души наших мучеников — грозные хранители.

Я избегаю взгляда Лейлы. Не хочу, чтобы меня мучили чувством вины. С меня уже достаточно.

— Я достаточно потеряла в этой войне, — с горечью говорю я.

Ее голос тверд.

— Это не война, Салама. Это революция.

— Неважно.

И с этими словами я возвращаюсь в свою спальню, закрываю за собой дверь, чтобы отдышаться. Все, что меня волнует — все, что у меня осталось в мире, — это Лейла и больница. Я не монстр. Есть люди, которые страдают, и я могу им помочь. Именно поэтому я хотела стать фармацевтом. Но я отказываюсь думать о том, почему они попадают в больницу. Почему все это происходит. Эта причина отняла у меня маму. Помню ее пальцы, холодные по сравнению с моими. Она забрала Бабу и Хамзу одному Богу известно куда. Не хочу зацикливаться на прошлом. Не хочу плакать о том, что мои подростковые годы закончатся лишь потерей надежды и сном, полным кошмаров.

Я хочу выжить.

Мне нужна моя семья.

Я просто хочу вернуть свою семью.