Анна Богданова - Юность под залог Страница 33

– Ха, ха, ха, – загоготал Федор. – Ага, ага! Не жрут, говорит, вот и не кладу. Чо, говорит, добро переводить! Ха, ха, ха!

– Дай пять! – И, заливаясь смехом, Юрик с готовностью подставлял пятерню, Федя лупил по ней своей. После этого оба несколько успокаивались, весьма довольные друг другом, пропускали по стопке, потом Федор, снова привскочив, с неизъяснимой радостью выкрикивал:

– А помнишь! Помнишь, как Якушев нажрался, а наш Квасько ему: «Рядовой Якушев, выйти из строя! Опять вчера нажрался, как свинья! Если б не пил, давно б сержантом был!..»

– Точно, точно! Ха, ха, ха! – поддерживал товарища Юрик, потирая ладони. – А Якушев ему: «Да плевать мне на сержанта! Я, когда выпью, генералом себя чувствую!» Ха, ха, ха! – хватаясь за живот, покатывался со смеху Метелкин. – Дай пять! – И они снова били по рукам.

– А помнишь Коряжку-деревяшку?! – потеряв контроль, прокричал радостный Федя.

– Да тихо ты! Ты чего?! – Юрик огляделся по сторонам – казалось, он был испуган. – Пошли, курнем, выйдем, что ли, – предложил он, но друг не унимался:

– Ой! Ну и страшна же она была! Жуть! Сейчас как вспомню, так мурашки по телу. А помнишь, помнишь, Якушев говорил, да вы ей платок на лицо накиньте, и все дела – баба как баба! И действительно! Ведь никакой разницы! Юран, ты разницу почувствовал?

– Ты чо! Совсем, что ль?! У меня тут жена сидит! Хорош язык распускать! – злобно проговорил Юран, с беспокойством глядя на Аврору, но та, кажется, ничего не слышала – они с Кравкиной покатывались со смеху, пуская носом пузыри шампанского. Кира, супруга Федора, что-то сосредоточенно искала в своей тарелке, ковыряясь вилкой – ей тоже было не до мужниных воспоминаний.

Владимир Иванович вел себя как образцовый, примерный муж... Он обхаживал Галину, кудахтая, подобно наседке, у которой только что вылупились птенцы:

– Галюнчик, можт, винца? Или поесть еще хочешь?

– Гаврилов, ты ж знаешь, я не пью! – отвечала Калерина, навалившись на красную рыбу.

– Ага, ага, Галюнчик. Ты у меня и так всегда как пьяная! Давай, давай, не робей, а то закуски-то скоро унесут – ешь, Галюнчик, наворачивай!

Владимир Иванович шептал жене что-то на ухо, щипал ее под столом – Калерина подскакивала и, стыдливо улыбаясь, говорила смущенно, уставившись в одну точку:

– Ой! Гаврилов! Хи, хи! Перестань!

Но после «лишней» рюмки поведение Владимира Ивановича, как это обычно случалось, переменилось, повернулось на все сто восемьдесят градусов, если, конечно, поведение возможно исчислять градусами. Тут возникает вопрос о градусах: какими градусами измеряется этот самый поворот гавриловского поведения – теми, которыми измеряют дуги и углы, или же концентрацию выпитой им водки... Впрочем, суть не в этом. После «лишней» для экс-супруга Зинаиды Матвеевны рюмки он вдруг повел себя так, словно не было рядом его дражайшего Галюнчика, этой замечательной женщины, ангела во плоти.

Владимир Иванович нарочно уронил носовой платок и полез за ним под стол. Там, в темноте, он нашел толстые, родные ноги бывшей жены, которые ни с чьими другими не мог перепутать, и начал очень обстоятельно поглаживать сначала ее левое колено, потом правое. Зинаида Матвеевна, ощутив ни с чем не сравнимое блаженство, принялась подпрыгивать на стуле и хохотать от неожиданно привалившего счастья и щекотки:

– Ой! Хи, хи! Хи, хи, хи! Ой!

– Какой красивый ребенок! Какая девочка хорошенькая! – крикнула Калерина, подумав, что Зинаида Матвеевна таким образом заигрывает с малышкой. – Аришечка, Аришечка! Пойдешь на ручки к тете Гале?

– Вы что, не видите, спит робенок?! Ой! Хи, хи! Ха, ха! – Зинаиде Матвеевне снова стало щекотно, она подпрыгнула, и на весь зал, заглушая голоса присутствующих, раздался истошный крик Арины. – Ну вот! Взяла и разбудила! Спала спокойно девочка! Так нет, надо было влезть! Аврора! Я пошла домой! Аришенька капризничает! – прогремела Зинаида Матвеевна, пытаясь перекричать внучку. – Товарищи! До свидания! Желаю вам всем приятно отдохнуть!

– Зинаид! Ты куда?

– Куда это ты, Зин? – недоумевали гости.

– Время-то полдевятого! Ариночке спать уж пора, домой поеду! – сказала она и с сожалением встала из-за стола, метнув полный ярости и негодования взгляд на свою соперницу – ангела и замечательную женщину.

Гаврилов моментально вылез с лицом вареного рака и метнулся за бывшей женой вон из зала, бросив своей настоящей супруге:

– Галюнчик, я щас! Я только внучку провожу и приду!

– Иди, иди, Гаврилов, – равнодушно молвила та.

– Чудо, а не женщина! – восторженно воскликнул Владимир Иванович.

– Вот и сиди со своим чудом в перьях! Нечего нас с Аришенькой провожать! – прошипела Зинаида Матвеевна и крикнула дочери: – Аврора! Застегни последнюю пуговицу!

– Что? – удивилась та.

– То! Последнюю пуговицу, говорю, на кофте застегни!

– Ой! Тетя Зиночка, я с вами! Мне еще сегодня нужно эскиз закончить! – увязалась за Гавриловой сирота, художница-плакатистка Милочка.

Пока она получала одежду в гардеробе, Владимир Иванович с жаром шептал бывшей жене:

– Зинульчик! Если б ты знала, каменная женщина, как я по тебе томлюсь и скучаю! Может, встретимся, как в старые добрые времена?

– Паскудник ты, Гаврилов! – фыркнула та в ответ и чуть было не заплакала.

– Зинульчик! Ты ведь мне ночами снишься и снишься! Снишься и снишься! То так ножку выставишь, то эдак! Соблазнить все меня пытаешься!

– Иди к своей умалишенной! Она ж у тебя ангел! – ревниво взвизгнула Зинаида.

– А ты зачем в мои сны приходишь, чертовка? Я потом сам не свой хожу! Всю жизнь ты мне, Зинка, искалечила, истерзала ты меня всего! Всю душу мою чистую растоптала, исхаркала! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. – Он с горечью постучал по стене, выкрашенной в неопределенный цвет – то ли жухлых осенних листьев, то ли набухших, едва лопнувших весенних почек. – А что Галюнчик! Галюнчик – больной человек, кефир перед сном пьет. Каждый день. Сахара набузует и буль, буль, буль. Утром проснется, а живот еще больше! Что Галюнчик – она ж как ребенок! Вон как Аришка! У-тю-тю! Что ж ты так орешь-то, засранка?! – И он с большой нежностью посмотрел на внучку.

– Сам ты, Гаврилов, засранец! И нечего мне тут робенка обижать! Нечего девочку трогать! – рассердилась Зинаида Матвеевна, как вдруг ощутила у себя под юбкой пятерню бывшего мужа. – Дурак ты, Володь! – с сожалением проговорила она и принялась укутывать Арину.

Владимир Иванович в тот момент буквально разрывался на части – там, в зале, его ждало море спиртного и закусок, тут... Он мог бы навязаться проводить Зину с внучкой до дома и в конечном итоге вкусить почти забытую сладость удовольствия с бывшей женой. «Что делать? Что делать? Уйти или остаться?» – терзался Гаврилов.