Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай Страница 33

Но Марк был бы недоволен.

— Испугаюсь, — сказала я. — Но не убегу.

Ася кивнула.

Потом повернулась к Роману.

— Папа, Вера может остаться сегодня?

Я замерла.

Роман посмотрел на меня.

Не ответил за меня.

Снова.

Проклятый прогресс.

— Это решает Вера, — сказал он.

Ася тут же посмотрела на меня.

Вот так на людей, наверное, смотрят маленькие королевы перед тем, как издать указ, который невозможно выполнить без последствий.

— Просто в гостевой, — добавила она быстро. — Не навсегда. Ну, можно навсегда, но ты скажешь, что я давлю, поэтому просто сегодня.

Я не смогла не улыбнуться.

— Ты уже изучила мои слабые места.

— Я внимательная.

Роман тихо сказал:

— Если вы останетесь, я попрошу Ингу Павловну подготовить гостевую.

— Вы не будете настаивать?

— Нет.

— Даже если Ася смотрит так, будто я сейчас отвечаю за судьбу луны?

— Даже если.

Я посмотрела на Асю.

На её пальцы, сжимающие край одеяла.

На Семёна, лежащего у подушки.

На рисунок дома на полке.

На Романа, который сидел рядом и впервые в жизни, кажется, не пытался облегчить себе задачу решением за другого человека.

— Хорошо, — сказала я. — Я останусь сегодня.

Ася выдохнула.

Просто выдохнула — и сразу будто стала меньше, мягче, соннее.

— В гостевой, — уточнила я.

— Да, — сказала она уже почти засыпая. — Но близко.

— Близко.

Роман встал.

— Я скажу Инге Павловне.

— Папа.

Он остановился.

— Да?

— Не уходи далеко.

— Я буду внизу.

— Это далеко.

Он посмотрел на меня.

Потом сел обратно в кресло у кровати.

— Тогда здесь. Пока ты не уснёшь.

Ася закрыла глаза.

Я думала, она уже проваливается в сон, но через несколько минут она вдруг шепнула:

— Вера?

— Я здесь.

— Если мама бывает не та, можно выбрать другую?

Семейная фотография без семьи

— Если мама бывает не та, можно выбрать другую?

Я сидела у Асиной кровати и вдруг поняла, что взрослая жизнь ужасно несправедлива к людям, которых когда-то научили отвечать на вопросы словами.

Потому что на такой вопрос словами отвечать было почти невозможно.

Ася лежала на боку, наполовину спрятавшись под одеяло. Семён-динозавр торчал возле подушки, как маленький пластмассовый охранник чужих детских надежд. Ночник в форме облака мягко светил на стену, где висели рисунки: дом, Семён на крыше, Марк с недовольными бровями, Роман в чёрном костюме, я с зелёной кружкой и та самая страшно-трогательная подпись, от которой у меня каждый раз внутри что-то сжималось.

“Мама Вера”.

Роман сидел в кресле у кровати.

Он не сказал ни слова.

И правильно сделал. Не потому что ему было нечего сказать. А потому что иногда отец должен не закрывать детский вопрос своим страхом. Иногда надо просто остаться рядом и выдержать то, что ребёнок наконец произнёс вслух.

Я осторожно погладила Асю по волосам.

— Солнце, — сказала я тихо, — людей нельзя выбирать как платье или карандаш.

— Почему?

— Потому что люди живые. У них есть свои чувства, ошибки, страхи, прошлое. И у мамы тоже.

Ася нахмурилась во сне или почти во сне.

— Но если мама не умеет?

Я почувствовала, как Роман опустил голову.

Не резко.

Просто чуть ниже, будто эта фраза легла ему на плечи.

— Тогда ребёнок не виноват, — сказала я. — Никогда. Если взрослый не умеет быть рядом так, как нужно ребёнку, это не значит, что ребёнок плохой, сложный или недостаточно хороший.

— Я хорошая?

— Ты чудесная.

— А Марк?

— Марк тоже. Только он бы сейчас сделал вид, что ему всё равно, и попросил бы не произносить при нём слово “чудесный”.

Ася чуть улыбнулась.

— Он колючий.

— Да. Но это потому, что внутри у него много важного, а не потому, что он хочет ранить.

— А ты можешь быть… другой?

Я знала, какое слово она не сказала.

Роман тоже знал.

И, может быть, весь дом знал — лестница, занавески, игрушки, даже Семён, который сегодня был втянут в семейную философию сильнее, чем прилично для динозавра.

— Я могу быть Верой, — ответила я. — Твоей Верой. Человеком, который рядом, читает сказки, помнит про камешки, спорит с твоим папой и честно говорит, если чего-то боится.

— А если я всё равно хочу?

— Хотеть можно.

— Громко?

— Можно и громко. Только без того, чтобы самой себе делать больно, если взрослые не успевают за твоим сердцем.

Она долго молчала.

Потом спросила:

— А у сердца есть ноги?

— У твоего точно есть. Оно у тебя очень быстро бегает вперёд.

— А у папы?

Я посмотрела на Романа.

Он поднял глаза.

В этом полумраке он выглядел совсем не строгим. Уставшим, собранным, виноватым, нежным и растерянным одновременно. Мужчина, который мог руководить людьми, принимать тяжёлые решения, удерживать дом, бизнес, репутацию и любые внешние угрозы, сидел у кровати дочери и не знал, как ответить на вопрос про ноги у сердца.

— У папы, — сказала я, — сердце долго сидело в кабинете и думало, что это безопасно.

Ася сонно хихикнула.

Роман посмотрел на меня так, что мне пришлось срочно поправить одеяло у Аси, хотя оно и так лежало нормально.

— А теперь? — спросила она.

— Теперь оно иногда выходит на кухню и портит сырники.

Ася закрыла глаза.

— Хорошо.

Я думала, она уснула, но через минуту она прошептала:

— Тогда пусть твоё сердце не убегает.

Я не сразу ответила.

Потому что моё сердце, если честно, уже давно вело себя как подозрительный участник побега. То пряталось за контрактом, то за шутками, то за разумными объяснениями, то за фразой “не надо путать контракт с чувствами”. И при этом каждый день возвращалось в дом Ветровых быстрее меня.

— Я постараюсь, — сказала я.

— Это взрослое обещание?

— Это честное.

— Ладно.

Она выдохнула, повернулась к Семёну и наконец провалилась в сон.

Мы с Романом ещё несколько минут сидели молча. Я боялась пошевелиться, будто любое движение могло снова поднять на поверхность Асин вопрос, а у меня больше не осталось ответов. Потом Роман осторожно встал, подошёл к кровати и поправил край одеяла.

Точно так же, как я.

Немного неловко.

Слишком бережно.

Ася не проснулась.

Мы вышли в коридор