Пышка против регламента, или Боссу нельзя смеяться - Алекс Скай Страница 37

Марк смотрел на неё так, будто она снова сказала что-то, что ему придётся носить с собой дольше, чем удобно.

— А вы? — спросил он. — Когда начали быть смешной первой?

Варя улыбнулась.

Автоматически.

И тут же поймала себя.

Марк тоже поймал.

— Видите? — сказала она. — Рефлекс.

— Не надо, если не хотите.

— Хочу. Просто не умею сразу.

Она отодвинула чашку.

— Я всегда была… заметной. С детства. Не только из-за фигуры, хотя из-за неё тоже. Я громко смеялась, быстро отвечала, любила сценки на школьных праздниках, сочиняла подписи к стенгазетам. Сначала все говорили: «Какая весёлая девочка». Потом, когда мы стали старше, весёлость начала превращаться в удобную роль. Если кто-то комментировал, как я выгляжу, я шутила первой. Если мальчик приглашал худенькую одноклассницу танцевать, а мне говорил: «Ты будешь ведущей, у тебя лучше получается», я отвечала что-нибудь смешное. Если на практике мне говорили, что в кадр лучше поставить другую девушку, а ты, Варя, текст напиши, у тебя талант, я смеялась и писала текст.

Она говорила спокойно.

Почти.

— Люди любят тех, кто облегчает им неловкость. Я облегчала. Сама смеялась над собой так ловко, что другим не приходилось думать, больно мне или нет. И все были довольны. Я — яркая, смешная, незаменимая в момент, когда нужно оживить. Но не главная. Не та, ради кого остаются. Не та, кого выбирают всерьёз.

Марк молчал.

Варя подняла на него глаза.

— А потом вы в коридоре сказали, что моя работа подтверждена результатом, и я чуть не разозлилась окончательно.

— Почему?

— Потому что это было именно то, что я хотела услышать. А когда человек даёт тебе то, что ты очень хотела, но давно запретила себе ждать, хочется обвинить его в нарушении внутренней безопасности.

— Я нарушил?

— Системно.

Он чуть наклонился вперёд.

— Варя.

Она почувствовала, как от его голоса стало слишком тихо внутри.

— Да?

— Вы не удобная смешная девочка.

Слова были простые.

Никаких образов. Никакой пышной фразы. Никаких пунктов, подписей и исходящих номеров.

— Вы женщина, которая умеет видеть людей там, где другие видят функции. И вы смеётесь не потому, что удобная. А потому что сильная. Иногда слишком сильная для тех, кто предпочёл бы вас не слушать.

Варя смотрела на него, не моргая.

Она могла бы отшутиться.

Могла сказать: «Запишите это на фирменном бланке». Могла попросить повторить при Лизе. Могла спрятаться за привычное: «Осторожно, Марк, это почти красиво».

Но впервые за долгое время ей не захотелось спасать другого человека от собственной уязвимости.

— Спасибо, — сказала она.

Голос получился тихим.

Настоящим.

Марк тоже ничего не добавил.

И именно поэтому момент не сломался.

За окном шумнул ветер. Свеча дрогнула сильнее, тень от чашки качнулась по столу. Дом потрескивал деревянными стенами, как будто ему тоже было что сказать, но он, в отличие от Вари, умел молчать.

— Вы понимаете, — сказала она через минуту, уже мягче, — что если Лиза узнает, что мы сидели при свечах на кухне и говорили о детстве, она потребует отдельный протокол с приложениями?

— Не сомневаюсь.

— И будет права.

— Возможно.

— Вы снова соглашаетесь. Это начинает выглядеть подозрительно.

— Я выбираю споры.

— И этот не выбрали?

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на неё.

— Потому что не хочу спорить с тем, что мне хорошо рядом с вами.

Варя перестала улыбаться.

Свеча между ними стала вдруг слишком яркой.

— Марк…

— Я знаю, — сказал он. — Мы работаем вместе. Я ваш руководитель по проекту. Офис уже обсуждает то, чего ещё не произошло. Степан следит за каждым движением. Это может осложнить вашу работу, репутацию, положение в компании. Я знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Потому что молчание тоже становится решением. А я не хочу, чтобы вы думали, будто всё, что происходит между нами, удобно только вам замечать.

Она медленно выдохнула.

— Неудобно.

— Что?

— Замечать. Очень неудобно.

— Знаю.

— И страшно.

— Да.

Это «да» снова оказалось честнее любых заверений.

Варя посмотрела на его руки на столе. Сильные, спокойные, с короткими аккуратными пальцами. Руки человека, который привык держать руль, документы, решения, контроль. Сейчас они просто лежали на столе. Не тянулись к ней. Не забирали пространство. Не требовали ответа.

И именно поэтому Варе захотелось накрыть его ладонь своей.

Она не сделала этого.

Пока.

Вместо этого сказала:

— Я не хочу стать для вас частью проекта.

Марк сразу понял.

— Вы не часть проекта.

— Марк, я буквально отвечаю за ваше человеческое лицо.

— Это работа.

— А я?

Он выдержал паузу.

— Вы — причина, по которой мне стало сложнее прятаться за работой.

Варя закрыла глаза на секунду.

— Вот сейчас было очень опасно.

— Да.

— Вы специально?

— Не знаю.

Она рассмеялась.

Тихо.

С облегчением и ужасом одновременно.

— Какой вы всё-таки честный, когда не знаете, что делать.

— Это редкое состояние.

— Надо зафиксировать.

— В архив?

— У себя.

Он посмотрел на неё так, что сердце снова нарушило все возможные внутренние правила.

И в этот момент свет включился.

Резко.

Лампы вспыхнули над столом, холодильник ожил, где-то в коридоре щёлкнула система. Свечной уют оказался разоблачён электричеством, кухня снова стала кухней, а не местом, где двое людей почти сказали друг другу слишком многое.

Варя вздрогнула.

— Ну вот, — сказала она. — Регламент вернулся.

Марк посмотрел на лампу.

Потом на неё.

— Не полностью.

Она усмехнулась.

— Вы уже спорите с электричеством?

— С обстоятельствами.

— Осторожно. Это моя специализация.

— Учусь у лучшей.

— Комплимент?

— Да.

— Открыто?

— Да.

— Марк, так нельзя. Мне надо хотя бы предупреждение.

— Учту.

Они начали убирать со стола. Это тоже оказалось странно. Не как в офисе, где каждая задача имеет ответственного, срок и результат. А просто: Марк взял тарелки, Варя ополоснула чашки, он нашёл полотенце, она вытерла стол, он убрал свечи, она сказала, что одну стоит оставить как вещественное доказательство ночи без регламента.

— Вещественное доказательство чего? — спросил Марк.

— Того, что вы можете ужинать без протокола и не разрушить компанию.

— Пока не утро.

— Вот он, оптимизм руководителя.

Когда кухня снова стала чистой, они вышли в коридор.

И там неловкость вернулась.

Резко.

Потому что коридор был узким, комнаты — напротив, ночь — всё ещё ночь, а разговор на кухне нельзя было засунуть обратно в темноту вместе со свечами.

Варя остановилась у двери своего номера.

Марк — у своей.

Слишком близко.

Слишком отдельно.

— В семь тридцать, — сказал он.

Варя посмотрела на него.

— Вы правда сейчас говорите о времени выезда?

— Я пытаюсь.

— Получается плохо.

— Знаю.

Она положила ладонь на ручку двери.

— Спокойной ночи, Марк.

— Спокойной ночи, Варя.

Она вошла