Семейное положение: папа-дикарь - Вероника Лесневская Страница 38

— Добро пожаловать, Тихон Алексеевич, проходите. Министр ожидает вас, — льется мне вслед елей, после которого охота пойти в баню — хорошенько пропариться и отмыться от липкой столичной атмосферы. Желательно вместе с Лизой. Но я вынужден блуждать по душным коридорам департамента.

В кабинет захожу без стука, чуть ли не открыв дверь с ноги, но Гендальф, сидящий за столом, даже бровью не ведет. Ни на секунду не отрываясь от бумаг и не поднимая глаз, он небрежным взмахом руки указывает мне на кресло напротив — и продолжает что — то быстро карябать на листке неразборчивым почерком.

— С таким гостеприимством я лучше пешком постою.

Я торможу на пороге. Злость берет. Столько лет просрано, а ему лишнюю минуту жаль потратить на банальное приветствие.

Впрочем, я тоже не здороваюсь. Перебьется светило.

— Красная дорожка в химчистке, — парирует он. — Присядь, я скоро закончу. Только дверь закрой, будь добр.

Его тон холодный, а я закипаю.

Развернуться бы и уйти, напоследок сорвав дверь с петель, но на кону мой сын. Плоть и кровь. Родной человечек, потерянный в большом городе, который я ненавижу.

Проглотив ругательства, запираю кабинет и подхожу к столу. Без энтузиазма опускаюсь в кожаное кресло на колесиках, которое скрипит и проседает под моим весом. Меня все здесь раздражает, но я не подаю вида, иначе отец будет держать меня ещё дольше. Назло.

Характер у него не сахар. Это у нас семейное.

Я замечаю, как он время от времени поглядывает на меня исподлобья. Демонстративно отворачиваюсь. Лениво окидываю взглядом помещение, задержавшись на стене почета, увешанной грамотами, сертификатами и прочими бесполезными бумажками, которыми даже зад не подтереть, потому что они ламинированные. Все их объединяет одно — фамилия и инициалы «Дикарев А.С.». В параллельном мире я бы гордился таким отцом, но в этой реальности… я сирота. Он сам от меня отказался. Зато устроил на работе святилище в честь себя любимого. Расставил приоритеты, эгоист с клятвой Гиппократа вместо сердца.

На столе среди груды документов — рамка с фотографией. Нагло беру ее и зачем — то разворачиваю к себе, ожидая, что там кадр с какой — нибудь конференции. На секунду теряюсь, увидев… себя, только молодого. В тот год я как раз поступил в медучилище, за моей спиной счастливые, довольные родители: папа важно выпятил грудь, опустив ладонь мне на плечо, у мамы на руках моя новорожденная сестренка. Интересно, Малинку заставили врачом стать или она сбежала, как и я? Может, уже замуж выскочила.

С грохотом опускаю рамку на стол лицевой стороной вниз, пока ностальгия в глаз не попала. Внимательно изучаю отца, который далеко не такой бодрый, полный жизни мужчина, как на фотографии. Лицо осунулось, голова полностью седая, плечи сгорблены. Из дома меня выгонял совершенно другой человек.

— Ты постарел, — бесцеремонно роняю, стараясь не замечать сжавшийся в груди комок.

Какого черта мне переживать за старика, который вычеркнул меня из жизни, из семейного древа и из завещания? Ему же плевать на меня, а в этом жестоком мире главное — взаимность. Этого добра у меня полно — кушайте, не обляпайтесь.

— Ты тоже не мальчик, — так же прохладно произносит отец, наконец — то соизволив поднять голову. Степенно откладывает ручку в сторону, смотрит на меня из — под очков, в уголках глаз залегают морщины. Его в принципе сильно помяло и пожевало за минувшие годы. Да и я не красавец, он прав. — Чем занимаешься? Не женился ещё?

— Как мать? — перебиваю его, проигнорировав все вопросы.

— Спрашивает о тебе, — бросает как бы невзначай, чтобы пробудить во мне чувство вины. — Я говорю ей, что все хорошо. Если каждый месяц на счет ложатся деньги, значит, ты ещё живой и даже работаешь. Кстати, завязывай с переводами, я сразу понял, что они от тебя. Я верну тебе все до копейки. Зачем ты это делаешь? Мы не нуждаемся.

— Считай, что это алименты, — усмехаюсь, растирая лицо рукой. — Компенсация за время и бабки, потраченные на меня и мое обучение. Я же не оправдал твоих надежд. Не люблю быть в долгу, знаешь ли, — выплевываю с обидой.

Лукавлю. На самом деле, я пересылал родителям деньги, потому что хотел им помочь финансово. От души. Но этот баран даже здесь рогом уперся, ничего не снимая со счета. Гордый и независимый — лучше бы на сестренку потратил. Назад я все равно не возьму свои деньги. Мне в тайге много не надо.

— Разве я что — то требовал? Я всегда желал тебе добра, — тяжело вздыхает он. И тепло улыбается одними глазами. — С внуком хоть познакомишь?

— Если найду, — огрызаюсь, ощетинившись, как побитый жизнью дворовой пес. — Ты, как я понял, не спешишь мне помогать? Зачем тогда вызвал?

Отец молча протягивает мне папку. Пока я листаю бумаги, он достает из шкафчика стола какие — то лекарства, выдавливает из блистера пару таблеток, закидывает их в рот, не запивая.

Нервничает… С чего бы ему нервничать?

Если бы я не знал отца как облупленного, то подумал бы, что наша встреча его тронула. Но у этого мед — робота нет души. Никогда не поверю, что у него проснулись отцовские чувства.

— Я в процессе, — хрипло отчитывается он после короткой передышки. — Это все, что на данный момент удалось выяснить.

— Негусто, — качаю головой, пробежав взглядом по скудной информации. — Никаких зацепок.

— В прошлом следы хорошо замели, все архивы подчистили. Твои тоже ищут, как бы не опередили.

— Мои? — вскидываю брови.

В числе «моих» сейчас сибирские хаски, браконьеры и рыжая заноза с ребёнком. Вряд ли кто — то из них объявил сына в розыск.

— Кто — то из ФСБ, как я понял, но пока неофициально, — кривится отец, ослабив ворот белоснежной рубашки.

— Они давно не мои, — отмахиваюсь с досадой и ловлю на себе вопросительный взгляд. — Я неудачно связался с генеральской дочкой, и меня выперли из органов. Речь о той самой кукушке, которая оставила нашего младенца в роддоме.

— Ты никогда не разбирался в людях, — поучительно тянет он. — И не умел делать правильный выбор.

— Тц, не начинай! — цыкаю зло, подрываясь с места. — Если это все, что ты хотел сказать…

— Есть ещё информация, — достает отдельный листок, который специально не отдал