Развод. Когда ты потерял меня - Пеллегрино Страница 4

«Вот значит как,» — подумала я, сквозь пелену слез, чувствуя, как лицо обжигает стыд и безысходность. — «Дело, как всегда, во мне. В моей „истерике“. Не в его измене. Не в ее предательстве. А во мне.» Эта мысль была последней, что окончательно и бесповоротно убило во мне прежнюю Лену.

Мать тут же бросилась утешать Диму, поглаживая его по руке и говоря что-то о «нервах, которые надо лечить». Он смотрел на меня виноватым, но всё ещё злым и обвиняющим взглядом.

Я не стала участвовать в этом отвратительном цирке. Я резко, без единого звука, развернулась и пошла прочь — в спальню к дочери. Я была раздавлена, но уже не сломлена.

Глава 5

Лена

Я сидела в детской, свернувшись калачиком на небольшом диванчике. В полумраке царила спасительная тишина, нарушаемая лишь моим сдавленным дыханием и ровным сопением Сонечки. Я чувствовала себя солдатом после проигранного боя: в полной прострации, но с острой, не дающей отключиться болью.

Дверь тихонько приоткрылась. Вошел Дима. Он не шумел, не включал свет. Его появление было осторожным, и на этот раз в его глазах не было ни тени раздражения. Была лишь усталость, словно он пережил собственный внутренний ад, и некое подобие раскаяния.

— Лен, — его тихий, сломленный голос почти не слышался в темноте, — я не буду сейчас говорить о Вике и корпоративе. Я сказал правду — не хотел, чтобы пропадал билет. Но знаю, что это звучит как отмазка. Я был дураком, что не поговорил с тобой. Но я обязан извиниться за то, что сказал на кухне. За то, как я на тебя наорал при всех.

Он тяжело опустился на диван рядом, его тело было напряженным. Он взял мою руку, безвольно лежавшую на колене, и поднес к губам.

— Я действительно загнал себя, Лен. И я виноват в том, что ты сейчас здесь. Я не спал нормально уже несколько недель, у меня горят сроки по проекту, и я чувствую, что проваливаюсь. А ты… ты моя жена, моя опора, мать моего ребенка, а я срываюсь на тебе, как последний подлец. Ты выглядишь уставшей, потому что я бросил тебя одну. Я вижу это, но вместо того чтобы поддержать, я бью тебя по больному. Ты не заслужила, чтобы я называл тебя истеричкой. Я так не считаю. Я был зол на себя, а выплеснул это на тебя. Прости. Пожалуйста. Я не хотел этого говорить. Это было низко, Лена. Очень низко.

Он говорил убедительно, апеллируя к старому Диме — мужчине, которого я любила, и который всегда мог признать свою вину, если она касалась работы или резких слов.

— А что ты имел в виду, когда сказал, что я «запустила себя»? — тихо спросила я, сохраняя спокойствие. Мне нужно было понять, где заканчивается его искренность и начинается ложь.

Он тяжело выдохнул.

— Лен, я… имел в виду, что вижу, как тебе тяжело. И я виноват в том, что ты не можешь отдохнуть. Я вижу, как ты переживаешь, а я не помогаю. Я просто… — Он запнулся, и это выглядело искренне. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу ту Лену, которая светилась. Хочу, чтобы ты снова могла надеть то голубое платье и выйти со мной, чтобы все видели, какая у меня красивая жена. Но ты так устала, что любое мое предложение воспринимаешь в штыки, как новую обязанность. Я просто не знаю, как тебе помочь, кроме как дать тебе отдохнуть.

Его слова были идеальной смесью правды и манипуляции. Он действительно видел мою усталость, но использовал ее как оправдание, чтобы прикрыть свою вину. А я, такая измученная, была готова ухватиться за эту соломинку. Я не могла выносить эту войну еще один день. Мне нужна была передышка. Мне нужен был мой Дима.

— Хорошо, Дима, — сказала я, чувствуя, как часть моей ледяной стены тает. — Я прощаю. Но не потому, что забыла, а потому, что устала. Я не могу больше ссориться.

— Спасибо, Леночка, — прошептал он, обнимая меня. — Давай вернемся в спальню.

Мы договорились, что я вернусь в нашу комнату. Он пообещал: завтра, сразу после работы, мы спокойно, без криков, обсудим все до конца — мою усталость, его работу, наше будущее. Это была отсрочка. Я хотела в нее верить.

Он пошел в душ, а я, словно зомби, прошла в нашу спальню. Мама с Викой о чем-то шептались на кухне. Этот вопрос я обязательно решу завтра. Как только он приедет, я обозначу границы, чтобы этого «проходного двора» больше не было в нашем доме. Есть только я, Дима и наша дочь. Но это всё завтра, сейчас у меня нет сил бороться и ругаться с матерью и сестрой.

Когда Дима вернулся, он лег и сразу же притянул меня к себе.

— Лен? — тихо прошептал Дима.

— М?

— Может, мы тихонько? Пока Соня спит? Я ужасно соскучился.

Я немного сжалась. Одна часть меня до дрожи хотела мужа и тоже соскучилась. Другая была раздражена и обижена: пока мы не поговорим нормально, никакого секса. В итоге победила третья часть, более уравновешенная.

— Мама с Викой не спят, ты же знаешь, я не могу расслабиться, когда в доме кто-то есть ещё, — тихо ответила я.

На это Дима только раздражённо выдохнул и отвернулся.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дима на удивление уснул быстро — возможно, действительно устал. А возможно, он и не был вовсе на работе. Я понимала, что извожу сама себя ревностью. Никаких доказательств у меня не было, но я не могла себя остановить. Женское чутье кричало, что что-то не так.

В какой-то момент, когда его дыхание стало ровным и глубоким, я тихо, почти невесомо, высвободилась из его объятий. Поднялась на локтях, нащупала телефон, лежащий на прикроватной тумбочке.

Это был его личный телефон. Дорогой, глянцевый, со всей его жизнью внутри.

У меня было нерушимое правило: я никогда не проверяла его телефон. Я верила в доверие. Но сейчас, после вчерашней публичной порки, это правило казалось абсурдной роскошью. Я должна была убедиться. Либо он лжец, либо я схожу с ума от недосыпа.

Я взяла телефон, активировала экран. Пароль.

Ввела нашу дату свадьбы — пароль, который он использовал всегда.

Телефон издал короткий, режущий звук и высветил: «Неверный пароль».

Я ввела его снова, медленнее, увереннее. Снова: «Неверный пароль».

Я замерла. В голове,