Фиктивная жена. Настоящая опасность - Агнешка Пламенная Страница 5

Пахло старым деревом, воском и едва уловимо — пылью. Не той пылью, что бывает в заброшенных домах, а другой — пылью вещей, которые слишком долго лежали нетронутыми. В камине, огромном, способном вместить целое бревно, огонь не горел.

— Вашу комнату подготовили на втором этаже, — раздался за спиной знакомый низкий голос.

Я обернулась. Артём стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Сегодня он был без пиджака: тёмно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, брюки, домашние туфли. Я впервые видела его таким — не деловым, не собранным для выхода, а почти по-домашнему расслабленным. И от этого он казался ещё опаснее. Широкие плечи, обтянутые тканью рубашки, сильные предплечья с выступающими венами, небрежно расстёгнутая верхняя пуговица, открывающая ямочку между ключицами.

Я заставила себя отвести взгляд.

— Комната на втором этаже, — повторила я нейтральным тоном. — Спасибо.

— Твоя комната, — уточнил он. — Можешь обустроить её по своему вкусу.

— Я здесь на год, Артём Дмитриевич. Не вижу смысла обживаться.

Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не обида, не раздражение, скорее тень любопытства.

— Как знаешь. Ужин в семь. Маша будет рада познакомиться.

Маша. Его сестра. Я знала о ней только то, что она прикована к инвалидному креслу после аварии. Больше ничего. Артём не распространялся.

Дворецкий проводил меня наверх. Комната оказалась просторной, с высоким окном, выходящим в сад. Кровать под балдахином, резной комод, туалетный столик с овальным зеркалом в потемневшей раме. Всё добротное, дорогое, но какое-то безликое. Как в отеле. Я провела пальцем по комоду — пыли не было, прислуга работала исправно.

Я распаковала чемодан, разложила вещи. На дне, под стопкой свитеров, лежала та самая папка с документами — копия брачного контракта, выписки по долгу, письмо из банка. Бесполезные теперь бумаги. Я задвинула папку в ящик комода и подошла к окну.

Сад был огромен и запущен. Газоны заросли, кусты одичали, живая изгородь давно превратилась в бесформенную стену. В глубине, за голыми ветвями старых яблонь, виднелась беседка — деревянная, потемневшая от времени, с провалившейся в одном месте крышей. Я прищурилась, вглядываясь в неё с профессиональным интересом. Работа моего отца? Возможно. Он строил беседки именно так: с резными наличниками, с особым рисунком перил, который я узнала бы из тысячи.

Захотелось спуститься туда немедленно. Но дождь усиливался, и я решила отложить прогулку.

Я вышла из комнаты и направилась к лестнице. Особняк был устроен анфиладой: коридор второго этажа тянулся через всё здание, и из него можно было попасть в несколько дверей. Я шла, мысленно отмечая планировку — профессиональная привычка, — как вдруг одна из дверей распахнулась прямо передо мной, и я едва не врезалась в Артёма.

— Осторожно! — он выбросил руку вперёд и поймал меня за талию, удерживая от падения.

Я замерла.

Его пальцы сомкнулись на моём боку — крепко, надёжно, и жар от этого прикосновения мгновенно прожёг тонкую ткань платья. Я чувствовала каждую подушечку, каждый сустав. Его ладонь лежала чуть выше бедра, и я ощущала её вес, её тепло, её властную уверенность.

Артём тоже замер. Его лицо оказалось слишком близко — я видела тень небритости на подбородке, крошечный шрам над бровью, морщинку между бровями. От него пахло тем же парфюмом, что и в нотариальной конторе: древесина, кожа, что-то ещё — тёплое, мужское, проникающее под кожу.

Его пальцы дрогнули. Сжались чуть сильнее. А затем — медленно, почти невесомо — скользнули на миллиметр вверх, задирая ткань.

Я перехватила его запястье и отстранилась. Быстро, резко, раньше, чем тело успело предать меня снова.

— Смотрите под ноги, Артём Дмитриевич, — произнесла я ледяным тоном.

Он ничего не ответил. Только проводил меня взглядом, и я спиной чувствовала этот взгляд, пока спускалась по лестнице.

Машу я нашла в гостиной.

Она сидела в кресле-каталке у окна, закутанная в плед, с книгой на коленях. При моём появлении она подняла голову и улыбнулась — открыто, тепло, так непохоже на холодную вежливость брата.

— Анна! Наконец-то. — Она отложила книгу и подъехала ближе. — Я так хотела с вами познакомиться.

— Просто Анна, — поправила я, пожимая её тонкую ладонь. — Без церемоний.

— Тогда просто Маша. — Она всмотрелась в моё лицо, и в её глазах мелькнуло что-то острое, проницательное. — Вы красивее, чем на фотографиях.

— Вы видели мои фотографии?

— Артём показывал. После того, как вернулся от нотариуса. Сказал: «У меня будет жена. Временная». — Маша усмехнулась. — Он всегда так — говорит правду, но только ту часть, которую считает нужной.

Я не нашлась, что ответить. Маша, кажется, почувствовала моё замешательство и перевела тему:

— Как вам дом?

— Впечатляющий. Но... холодный.

— Это вы точно подметили. — Она вздохнула. — Здесь всегда холодно. Даже летом. Даже когда топят камины во всех комнатах. Знаете, что я поняла за годы, прожитые в этих стенах?

— Что?

— В этом доме лгут все. — Она говорила тихо, но каждое слово падало весомо, как камень в воду. — Даже стены. Особенно стены.

Я нахмурилась:

— Что вы имеете в виду?

— Здесь всё не то, чем кажется. — Маша откинулась в кресле, разглаживая плед на коленях. — Наш отец, Виктор Штормов... вы слышали о нём?

— Артём упоминал. Сказал держаться подальше.

— Правильно сказал. — Маша помрачнела. — Отец живёт в загородном поместье, в часе езды отсюда. Дед вычеркнул его из завещания на особняк — оставил родовое гнездо нам с Артёмом. Отец этого не простил. Он считает, что мы украли его дом, его наследство, его жизнь.

— Поэтому он ненавидит Артёма?

— Он ненавидит нас обоих. Но Артёма — особенно. Потому что Артём — старший. Потому что именно к нему переходит контрольный пакет после женитьбы. — Маша помолчала и добавила: — И потому что Артём — единственный, кто не боится дать отпор.

Я перевела взгляд на её кресло. Маша заметила и чуть усмехнулась — не весело, а понимающе.

— Авария, — сказала она коротко. — Мне было восемь. Отец тогда крупно поссорился с мамой, сел за руль в ярости и не справился с управлением на мокрой трассе. Мама погибла не сразу — она прожила ещё два года, но так и не оправилась. А я... — Маша коснулась подлокотника кресла. — Я осталась вот так. С тех пор отец смотрит на меня как на бракованную вещь.