Анна Богданова - Юность под залог Страница 51

И вдруг Аришенька совершенно неожиданно вскочила с места, опрокинув чашку с молоком, схватила бабку за рукав халата и потащила в комнату.

– Что с тобой, детонька?! – испугалась Гаврилова.

Наталья, беря пример со старшей сестры, ухватилась за второй бабкин рукав и изо всех сил принялась тянуть ту обратно на кухню.

– Мое! Мое! Мое! – орала пятилетняя Аришенька что было сил.

– Ду-р-р-ра! – вопила в ответ сестра – у Наташеньки в запасе, видимо, тоже был довольно скудный лексикон: кроме двух диаметрально противоположных по значению слов, она не знала более ничего.

– Мое! – крикнула Арина и с силой дернула бабку в коридор.

Зинаиду Матвеевну разрывали на части! Женщина в этот момент, как никогда, ощутила свою нужность, полезность, необходимость, отчего не просто пришла в восторг, а испытала ни с чем не сравнимое чувство эйфории, которое, надо сказать, длилось недолго. Уже через пять минут Гаврилова поняла, что, если внучки не прекратят ее делить, она действительно разорвется на две части. И тут перед ней возник эпизод из фильма, названия которого она уже не помнила, как, впрочем, и содержания. Правую ногу, по всей видимости, какого-то предателя привязали к одной лошади, левую – к другой и пустили животных во всю прыть мимо дубка. Естественно, достигнув дерева, – изменник пополам, лошади скачут вперед как ни в чем не бывало. «Сейчас и со мной так, и со мной так», – крутилось в голове Зинаиды Матвеевны. Мысль эта настолько ужаснула Гаврилову, что она попыталась сбросить двух «обезьянок», крича в истерике:

– Пустите меня! Живо! Я кому сказала!

– Мое! – не отступала Аришенька.

– Дур-р-ра! – не могла не отозваться Наташенька, как вдруг, неожиданно отпустив бабкину руку, она решительно прошла в коридор. Гаврилова вместе со своей любимицей свалилась на пол.

– Ты куда? Куда? – вопрошала Зинаида Матвеевна, по-пластунски ползая по узкому коридору. Вцепившись в ее руку, где-то позади барахталась Арина.

Наташа деловито схватила шарф с тумбочки и, не глядя в зеркало, намотала его вокруг головы, как обычно перевязывают челюсть, когда болит зуб, потом криво нахлобучила шапку, накинула пальто, застегнула его, перепутав все пуговицы, сунула ноги в разношенные сапожки... Она походила на солдата французской армии после сражения двенадцатого октября 1812 года, покидающего с позором Москву в дикий мороз по голодной, разграбленной Смоленской дороге.

– Стой! Это куда ты собралась?! Натаха! Натаха! – надрывалась Зинаида Матвеевна, – Арин! Ну пусти ты меня, бога ради!

– Мое! – зарычала Арина и в доказательство сказанного укусила бабку за руку.

– Да что ж ты творишь! – Пока Гаврилова вразумляла любимую внучку, Натаха, обозвав их обеих «дурами», открыла дверь и была такова. – Аринка! Пусти меня! Она ж уйдет! Что Геня-то скажет! – чуть не плакала Зинаида Матвеевна. И тут вся она как-то обмякла, приятное тепло разлилось по телу, слезы умиления вдруг ни с того ни с сего навернулись на глаза. – Ах ты, детонька моя! – хлюпала Гаврилова, обнимая свободной рукой разъяренную «детоньку». – Твоя бабушка! Да? Твоя? Никому ее не отдашь? Правда?

– Мое! – отрезала Арина, не отпуская бабкину руку.

– Вот и правильно, вот и правильно! Раз уж что взяла, никому не отдавай! Коли попало в твои ручонки, то и твое! Крепко держи! Ути, мое золотко! – лепетала она, крепко, с упоением целуя Арину в пухлую щеку. Гаврилова впервые ощутила, что любима внучкой, что недаром потратила она пять лет на ее воспитание. – Любишь бабушку-то? Да? – спросила она, сахарно улыбаясь.

– Не-а! – мотнула головой Ариша.

– Как же так? А чо ж держишь меня? Не пускаешь? – удивилась Гаврилова.

– Потому что мое!! – набычившись, проговорило «золотко».

– Значит, любишь! – с облегчением вздохнула бабка. – Как, Ариш, свово-то не любить? Как не ценить-то? Правда?

В тот день повезло всем. И Гене, и Наталье – слишком уж самостоятельной для своего возраста, и ее матери Ирине Стекловой, но в первую очередь, конечно, Зинаиде Матвеевне. Чем мог бы закончиться уход ребенка из дома? Не исключено, что трагедией...

Пока бабка с любимой внучкой выясняли отношения, сидя на полу в узком коридоре, Наташа спустилась на первый этаж, вышла на улицу и отправилась искать своего папу («хорошего дурака»). Она торопливо перебирала ножками, пытаясь уйти от дома как можно дальше и быстрее, поскольку знала, что бабка наверняка хватится ее и побежит разыскивать. План Натальи был таков: сесть на троллейбус – тот самый, на котором они с отцом ехали сюда, – потом спуститься в метро и доехать до остановки «Пушкинская». Там пройти по платформе мимо большущего зеркала и спросить у тетки в синем форменном костюме, где папа. Наташа знала, где работал отец, – она несколько раз бывала у него.

Но план ее был нарушен, так как у соседнего дома стоял ее родитель и о чем-то очень эмоционально разговаривал с мужиком в вишневом шлеме. Наталье крупно повезло, что папаша остановился поболтать с шурином о том о сем и тем самым спас ситуацию.

– Наташка?! Ты, что ли? – прищурившись, окликнул ее Геня. Из-за лихо намотанного шарфа, криво надетой шапки, перекошенного пальто, расшнурованных сапог Кошелев не сразу узнал родную дочь. – Ты что это тут делаешь? Почему ты одна? А бабушка где?

– На полу сидят! Две дур-р-ры! – отчеканила она.

– Как на полу? А ты почему одна на улицу вышла?

– Тебя искать.

– Ты мое сокровище! – растаял Кошелев и, схватив дочь, помчался домой. Влетев в квартиру, он действительно увидел мать с племянницей, сидящих на полу. Зинаида Матвеевна утирала слезы подолом, Арина ковыряла указательным пальцем в носу. – Мать! Ты чо паскудишь-то, в натуре? – заорал он вне себя от ярости, перейдя на почти забытый блатной жаргон.

– Генечка! А что такое? Что случилось? – Зинаида Матвеевна смотрела на сына невинными глазами, часто моргая в знак крайнего удивления.

– Что случилось, что случилось! Чо ты тюльку-то косяком гонишь?! Тебе вообще до лампочки, что ребенок один по улице расхаживает? Хоть бы валторну, в натуре, подняла!

– Генечка! Так немолода уж я! Не могу ж я разорваться на две половинки! Не в силах я... – Гаврилова еще долго объясняла, что конкретно ей уже не позволяет ее возраст, но Кошелев, громко хлопнув дверью, ушел вон с дочерью на руках и смертельной обидой на мать. – Ой! И все всем не так! Никому не угодишь! У всех характеры! Тоже еще девочку нашли! – выпустила пар Зинаида Матвеевна и, коверкая слова, уже совершенно другим тоном спросила внучку: – Солныско мое! Хотесь молечка?

– Хочу! – твердо ответило «солныско» и отпустило наконец бабкину руку.

Как ни странно, любовь Гавриловой к Арине после этого довольно неприятного инцидента только еще больше возросла, стала даже какой-то болезненной. Теперь бабка ходила за ней по пятам и в прямом смысле слова сдувала с Ариши пылинки.