Балерина для отца-одиночки (СИ) - Ро Вера Страница 6

Невольно морщусь. Сколько раз я собиралась его снять и убрать с глаз долой. Но Таня не давала. Ведь он так нравится детям и еще больше их родителям, которые с куда гораздо большим энтузиазмом отдают своих отпрысков под начало именитого профессионала.

И не важно, что имя я получила в балете, а не в бальных танцах.

— Не жалеешь? — спрашивает вдруг Таня и я без лишних уточнений понимаю, что она имеет в виду.

— Ни капельки, — отвечаю я, все же немного лукавя.

Я действительно не жалею, что бросила балет, даже несмотря на то, что изначально это было вовсе не моим решением. Но иногда безумно скучаю по нему.

Мы засиживаемся так, что на улице уже темнеет.

Таня уходит первая, а я еще проверяю зал и только затем иду на выход. Закрывая дверь, слышу, как кто-то приближается ко мне со спины и резко оборачиваюсь, выставляя связку с ключами вперед в качестве орудия для самозащиты. Но вижу перед собой не опасного преступника, а знакомую фигуру в темном деловом пальто.

Кровь отливает от лица, а сердце ухает куда-то вниз.

Клим.

И зачем он пришел на этот раз?

— Олеся, уже поздно, можно я вас провожу?

Глава 8

Клим

Иду по вечерним улицам, сложив руки в карманы пальто. Воздух уже по-осеннему свеж, а фонари отбрасывают на асфальт длинные желтые пятна. Ярика пригласили на день рождения одноклассника, который живет в нашем районе, и я решил не выгонять машину, а прогуляться за ним пешком, выйдя немного пораньше, оговоренного времени. Да и сыну будет не лишним подышать перед сном на обратном пути.

С тех пор как мы поговорили с ним по душам, наши отношения стали на порядок теплее. Хотя на тот момент мне казалось, что этого уже не вернуть. Ведь когда я зашел в комнату сына, он ощутимо напрягся, а поняв, о чем именно я хочу с ним поговорить и вовсе ушел в глухую оборону.

Мне было больно видеть его таким, и еще больнее осознавать, что я, пусть и не был первопричиной, но существенно усугубил его состояние. Мы редко говорили с ним о Марианне. По началу, потому что было невыносимо тяжело даже думать о ней, не то, что говорить, а потом… Потом это просто вошло привычку. Ведь зачем ковырять так и не зажившую до конца рану? Я думал, что так будет лучше для нас обоих. Но, очевидно, был не прав.

— Мне звонила Ангелина Степановна, — решил я тогда начать с малого. — Сказала, что у тебя хорошие способности к рисованию и математике.

И это была чистая правда, первое время, классная очень хвалила способности сына. До того случая с бойкотом задания и ее беспокойстве о его эмоциональном состоянии.

Черт, может не стоило тогда упоминать этот предмет?

Но Ярик неожиданно расслабился и ответил:

— Да, мне нравятся эти уроки.

— Думаю, это досталось тебе от меня, — невольно улыбнулся я. — Я тоже очень любил в школе математику, геометрию в частности, и рисование, а затем и черчение.

— И поэтому стал архитектором? — неожиданно заинтересовался сын.

— Да, в том числе.

— Думаешь, я тоже могу им стать? — задумчиво нахмурился Ярик, глядя в окно, из которого открывался отличный вид на новый район с высотками.

По нему было не понятно, рад он этому открытию или нет.

— Если захочешь, — пожал я плечами и, немного помедлив, осторожно продолжил: — Но это не единственное к чему у тебя есть способности. От мамы тебе тоже кое-что досталось, — постарался произнести я как можно спокойнее.

Но Ярик все равно испуганно замер, словно его поймали с поличным на месте преступления.

— Она тоже очень любила слушать разную музыку, и очень любила блинчики по утрам, хотя ей было их категорически нельзя, — усмехнулся я, вспоминая, как часто Марианна нарушала диету, за что неизменно получала нагоняй от своего худрука.

— Готовить блинчики… она тоже любила, — робко добавил Ярик, глядя прямо перед собой.

— И танцевать. Танцевать она любила больше всего.

Иногда мне кажется, что даже больше, чем нас с сыном…

В груди привычно кольнуло.

— Да, — на грани слышимости выдохнул Ярик, и мы оба на секунду замолчали, уносясь в одни и те же воспоминания. Светлые и горькие одновременно. — Я по ней скучаю, — вдруг добавил Ярик.

Легко и непосредственно, как умеют только дети.

— Я тоже, сынок. Очень, — сглотнув ком в горле ответил я.

Ярик немного помолчал, а потом добавил, все так же глядя перед собой:

— Иногда она включала музыку, когда готовила. И мы просто кружились по кухне. Так, без всяких правил. Было весело.

Он сказал это вскользь, и я лишь кивнул, боясь спугнуть этот момент откровения между нами. Момент в тихой грусти и памяти, который связал нас в тот вечер покрепче любых слов.

На следующий день я попытался поговорить с Яриком и о занятиях танцами, но он лишь отмахнулся, не став даже слушать. А я, вместо ожидаемого облегчения, ощутил иррациональное разочарование.

Задумавшись о том, как бы снова вывести Ярика на разговор, как донести до него свои мысли, я не замечаю, как вместо обходного пути, которым предпочитал ходить в последнее время, иду привычным, мимо студии «Грация».

А понимаю это лишь замерев у панорамного окна, сквозь которое вижу Олесю, одну в зале, освещенном лишь несколькими софитами. И она… нет, не танцует. Но двигается так плавно и грациозно, словно паря над полом, что это легко можно посчитать одним и тем же.

Завороженно слежу за каждым ее движением, не в силах оторвать взгляд. Хотя она всего лишь обходит по кругу зал, убирает на место какой-то реквизит, а затем гасит свет, выходит на улицу и закрывает дверь.

Словно почувствовав мое приближение, она резко разворачивается, выставив вперед связку ключей. Разумно, мало ли кто, может поджидать в темноте.

Судя по настороженности во взгляде, Олеся думает так же. И ее ничуть не успокаивает тот факт, что перед ней стою я. Отчего то это задевает.

И прежде, чем как следует обдумать эту мысль, я предлагаю:

— Олеся, уже поздно, можно я вас провожу?

Она смотрит на меня, как на сумасшедшего. Да я и сам себя считаю таким.

Откуда это вообще взялось?

Мы стоим в неловком напряженном молчании долгую минуту, пока Олеся наконец осторожно не отвечает мне:

— Если только… нам по пути.

Понятия не имею, в какой сторону ей нужно, но решаю честно сказать куда нужно мне, чтобы она не посчитала меня каким-нибудь чокнутым сталкером.

— Действительно, по пути, — уже мягче отвечает она, услышав о том, что я иду забирать Ярика с праздника. — Я живу всего в паре домов от нужного вам адреса.

По началу мы молчим, но потом разговор завязывается как-то сам собой.

— Давно живете в этом районе?

— Несколько лет, — пожимает плечами Олеся. — Мне здесь нравится, тихо, спокойно, красиво.

— Да, хороший район, — я стреляю быстрым взглядом по сторонам, замечая выводы для так и не поставленных фонарей, ларек, там, где было бы логичнее поставить лавочки, отсутствие пандуса на перепаде высоты тротуара и еще несколько неочевидных мелочей. — Есть кое-какие спорные проекционные решения, но это так, уже профдефомация.

— А по профессии вы…?

— Архитектор.

Олеся удивленно хмыкает, но больше ничего не говорит.

Дорога до ее дома проходит незаметно и неожиданно приятно.

— Хорошего вам вечера, — прощаюсь я и уже разворачиваюсь, чтобы уйти, но Олеся останавливает меня.

— Клим, я… я могу вас спросить? — спрашивает она, явно волнуясь, и, ошибочно приняв мое напряженное молчание за согласие, задает следом еще один вопрос: — Почему на самом деле вы не хотите, чтобы Ярослав занимался танцами? У вас был какой-то отрицательный опыт работы с преподавателем?

— Да, можно и так сказать, — мрачно усмехаюсь я. — Один из них убил мою жену.

Глава 9

Клим.

Грубые, резкие, отравленные годами накопленной горечи, слова вырываются сами. И вся та мимолетная легкость, что появилась между нами с Олесей за время короткой прогулки, испаряется без следа. Шокированная моей откровенность, она широко распахивает глаза, а рот прикрывает ладошкой.