Клятва дьявола - М. Джеймс Страница 62

— Выпей.

Я беру стакан трясущимися руками и подношу к губам. Пахнет крепким алкоголем, и я понимаю, что это водка, но всё равно делаю глоток. Напиток обжигает, резкий и чистый, и это ощущение немного успокаивает, напоминая мне, что я настоящая, что я живая.

Я допиваю стакан и протягиваю его Илье, кашляя от жжения в горле. Я не двигаюсь, мне кажется, что мои ноги приросли к тёплой плитке в ванной.

— Я наберу тебе ванну, — говорит Илья, не сводя глаз с моего лица. — Тебе нужно как следует помыться.

Я киваю. Слова кажутся невозможными. Всё кажется невозможным.

Он подходит к большой ванне и включает воду. В тихой ванной комнате громко журчит вода. Он добавляет что-то из бутылочки — может быть, масло для ванны или соль. Вместе с паром поднимается аромат трав и чистоты.

Когда ванна наполняется наполовину, он поворачивается ко мне.

— Ты сама разденешься или тебе помочь?

Я должна смутиться при мысли о том, что этот мужчина увидит меня обнажённой. Я должна почувствовать себя уязвимой. Он преследовал меня, а теперь предлагает помочь мне раздеться. Но даже этот факт кажется мне чем-то далёким. Как будто я смотрю на что-то в конце туннеля, что-то знакомое, но не могу разглядеть.

Я пытаюсь стянуть рубашку через голову, но руки слишком сильно дрожат. Ткань пропиталась засохшей кровью, и я никак не могу скоординировать свои движения.

Илья делает шаг вперёд.

— Позволь мне.

Он помогает мне раздеться с той же осторожной нежностью, с какой умывал меня. Это выглядит странно, почти по-медицински, как будто он врач, а я пациентка. Он не смотрит на моё тело с вожделением или собственническим чувством, и это странно, учитывая, с каким голодом он смотрел на меня раньше. Но теперь, когда моя одежда спадает с меня, как слои кожи, в его глазах нет похоти, только беспокойство.

Когда я остаюсь обнажённой, он берет меня за руку и помогает забраться в ванну. Горячая вода окутывает меня, и я с вздохом погружаюсь в неё. Вода почти обжигающе горячая, но мне приятно. От почти болезненных ощущений я прихожу в себя.

— Я буду снаружи, если тебе что-нибудь понадобится, — спокойно говорит Илья. — Не торопись. И он уходит, закрыв за собой дверь, и я наконец остаюсь одна.

Тишина оглушает, я слышу только плеск воды и собственное прерывистое дыхание.

Я опускаю руки в воду. Они чистые, кровь смылась. Но я до сих пор чувствую тяжесть скульптуры в руке, сопротивление, когда она ударяется о череп мужчины, и то, как обмякло его тело.

Сегодня я убила человека.

Я даже не знаю его имени.

Осознание этого обрушивается на меня волнами. Я отняла жизнь. Прервала чьё-то существование. И неважно, что он пытался причинить мне вред, неважно, что это была самооборона, факт остаётся фактом: я его убила.

Кем это меня делает? Убийцей? Разве это убийство, если у меня не было другого выбора?

Я погружаюсь в воду всё глубже, позволяя ей покрывать плечи и шею, пытаясь осмыслить всё, что произошло, понять, в какой невозможной ситуации я оказалась.

Я в квартире своего преследователя. Человека, который присылал мне подарки, который отрезал руку Ричарду Максвеллу, который избил Дэниела до полусмерти, который наблюдал за мной в течение нескольких месяцев. Я в его доме, в его ванне, голая и уязвимая.

За мной охотится русская мафия. Братва. Слова, которые я слышала только в фильмах, в новостных статьях об организованной преступности. Но это правда. Этот человек сегодня был настоящим. Сергей Кима настоящий. И они хотят причинить мне боль из-за Ильи, потому что я для него важна.

Мне угрожают люди, о существовании которых я до сегодняшнего дня даже не подозревала.

А Илья... Илья Соколов — тот самый человек из Бостона. Тот, кто смотрел на меня в той галерее так, будто видел мою душу насквозь. Тот, кто одним своим взглядом заставил меня почувствовать себя более живой, чем когда-либо. Мужчина, о котором я не могла перестать думать с тех пор, как увидела его на тротуаре перед домом моей лучшей подруги.

Он всё это подстроил. Он был в этом здании, наблюдал за моей квартирой, изучал мой распорядок дня, мои предпочтения, мою жизнь.

И я поцеловала его у входа в галерею.

Это воспоминание всплывает в памяти, чёткое и ясное, несмотря на шок: его грубый, собственнический поцелуй. То, как отреагировало моё тело, как я ответила на его поцелуй с той же отчаянной страстью.

Какая-то часть меня — какая-то тёмная, извращённая часть, которую я не хочу признавать, не жалеет, что я здесь.

Эта мысль приводит меня в ужас.

Я должна думать о том, как выбраться отсюда, как обратиться в полицию, как спасти себя. Но я так устала. Я так устала бояться, оглядываться через плечо, вздрагивать от каждого шороха. И в нём есть что-то такое — сила его одержимости, то, как он смотрит на меня, словно я — единственное, что имеет значение в этом мире, что пробуждает что-то во мне.

Я всю жизнь искала что-то столь же сильное. Что-то, что заставит меня почувствовать себя живой, что-то, что разрушит оцепенение повседневной жизни. Сколько я себя помню, меня всегда привлекала тьма в искусстве, литературе, музыке. Конфликт света и тьмы. Романтика этого. Страх и надежда.

И теперь я нашла её. Или она нашла меня.

Это отвратительно. Неправильно во всех возможных отношениях. Но я не могу отрицать, что часть меня ждала этого. Чтобы кто-то увидел меня такой, какая я есть, чтобы кто-то так отчаянно меня желал, чтобы кто-то был готов разрушить ради меня всё.

От осознания этого меня снова начинает тошнить.

Я лежу в ванне, пока вода не остывает, пока мои пальцы не деревенеют, а кожа не розовеет от жара. Я не могу оставаться здесь вечно, как бы мне ни хотелось спрятаться от реальности.

Наконец я заставляю себя встать, и вода стекает с моего тела, когда я выхожу на коврик в ванной. На полотенцесушителе лежат полотенца — роскошь, которой я не хочу, но не могу не оценить. Я беру одно из них. Оно толстое и мягкое, и я заворачиваюсь в него, чувствуя, как горит горло.

Я вытираюсь медленно и методично, стараясь ни о чём не думать и ничего не чувствовать. Когда я вытираюсь, я оборачиваю полотенце вокруг себя и смотрю в зеркало.

Женщина, которая смотрит на меня в