Щенок - Крис Ножи Страница 7

— Да я придумаю что-нибудь, — ответил Даня, вынул свечку из своего кусочка, зажал во рту, как сигарету, слизывая крем. Дана заметила это почти нарочное движение — как медленно раскрылись белые зубы, как показался влажный, красный кончик языка. Заметила и густо покраснела, сдвинув брови. Поцелуй, едва не оставленный 8 лет назад ребенком, вспыхнул костром на лице. — Можно сегодня тогда вечером снова приду? Я вообще не понял виды словосочетаний, управление, примыкание…

— Согласование, — подсказала Дана, — я билеты не открывала совсем, а что, есть такой вопрос?

— Есть. Есть много вопросов, — голос у Дани вдруг стал низким, бархатным, словно слоги с песком протерли. Дана — третий раз за утро — покраснела, розовые размытые пятна легли на щеки тенью.

После завтрака Дана отвезла Даню в школу — он забежал домой за сумкой, из приоткрытой двери обдало стиральным порошком. Дана, подсвечивая себе путь фонариком на кнопочной «Нокии», спустилась на улицу, чтобы прогреть машину. Луна еще качалась над серыми тучами, плывущими по черному стылому небу, снежинки от утихшей метели медленно кружились под фонарем, квадраты света ложились на снег из окон первого этажа. Хлопнула подъездная дверь, звякнули от удара пивные чебурашки на подоконнике — дом отапливался хорошо, и тетя Нина приоткрыла форточку. Мороз на улице стоял скрипучий: выдохи повисали в воздухе парящими облачками, щеки от кусачего воздуха покраснели. Окна покрылись изморозью, ключ исчез в замке зажигания, старенький «Пежо» чихнул и недовольно закряхтел. Даня вышел уже приодетый. Из-под тонкого воротничка весенней куртки виднелась кипельно-белая рубашка, и Дана поежилась: неужели Андрей не видит, что ребенок в такой мороз голышом почти? Есть в этом звере хоть что-то людское? Ох, как она злилась на него! На него, на Анюту, на бабушку Дани, на органы опеки — на всех сразу, на абстрактную несправедливость, когда одни получают хлеб, а другие — крошки. Даня сел на переднее сиденье, зажужжал ремень, когда пристегнулся. Дана наклонилась к Дане, чтобы поправить воротник, пальцы коснулись шеи, и его ресницы дрогнули.

— Данечка, — прошептала она горько, — ты ведь замерзнешь совсем. Я у папы возьму денег, купим тебе пуховик, м?

Ей показалось, что красивые губы двигаются, повторяя за ней «Данечка», большая и горячая ладонь накрыла ее собственную, он сжал тонкие пальчики, почти прижав к щеке.

— У меня подработка есть, — произнес тихо, — мало заплатили просто в этом месяце.

Ох! Причем тут этот месяц, когда на дворе февраль и зимнюю куртку нужно было купить не сегодня, а еще в октябре? Конечно, всю зарплату Дани вытаскал Андрей. Дана выдохнула гневно, отстранилась, вцепилась в оплетку руля. Лед кожи обжег руки. Мотор кашлял, пытаясь прогнать по поршням стылое масло, лед на окнах от дыхания подтаял, потек каплями. Зашумела печка: старенькая инормака французского производства не привыкла к русскому холоду.

Дорогу болтали ни о чем — Дана не рассказывала о себе, тут уж точно говорить нечего. Переехала, начала встречаться с коллегой, ухаживания — не настойчивые даже, напористые, пышные, — быстро уложили пару в кровать и затем привели в ЗАГС. Свадьбу благодаря папе сыграли такую, что, наверное, все бы девочки позавидовали. Самое дорогое место, платье, как у принцессы, сто тридцать гостей, оформление из живых цветов, два видеооператора, три фотографа… Так же скоро, как и отношения, развилась (или вскрылась?) патологическая ревность мужа: к родителям, подругам, деньгам, хобби, прогулкам. Разговор на повышенных тонах стал нормой, первая оплеуха — самая унизительная, самая болезненная, до сих пор горела на щеке. Потом случились сломанные ребра, разбитая бровь, прокушенные губы и грудь, отбитые бедра — но эта первая пощечина ожгла больнее всего. После нее Дана побросала вещи в чемодан — но муж встал в дверях на коленях. Лучший ресторан, платье за пятьдесят тысяч, кортеж из иномарок — сколько денег вбухано, и все — пыль из-за маленькой ссоры? Вспылил, ну да, перегнул, прости… Стыдно — стыдно за пощечину, стыдно возвращаться, стыдно за платье с ценой аренды квартиры на полгода, которое надели только раз, и то зря. Это теперь Дана понимает, почему однажды она оказалась на полу разгромленной кухни с красными белками глаз и синим от нехватки кислорода лицом. Мама, сама едва сбежавшая от побоев с маленькой дочкой на руках, хорошенько прополоскала мозги от навязанных мужем стыда и вины — и осталась уродливая суть: с каждой ссорой он отодвигал границу дозволенного. Но тогда, размазывая кровь от порезов из-за битых стаканов по полу кухни, захлебываясь таким нужным воздухом — жадно, до хрипа в легких, — Дана едва ли понимала, за что? Спустя время истина открылась простая: ревность ни при чем, вопрос задан неправильно, вся причина во вседозволенности, в безнаказанности, в стенах крепости, которые муж выстроил вокруг их маленького ада. Толщина этих стен не пропускала наружу мольбы о помощи, и он пользовался этим, каждая фаза «медового месяца», наступавшая после насилия, становилась слаще предыдущей. Она прощала — потому что каждый раз точно был последним; потому что любую попытку докричаться до близких он обрывал жестоко; потому что податься действительно уже некуда: Дана вдруг обнаружила, что звонила матери месяц назад и ответила на последнее слезливое «Доченька, ты как?» коротко «Нормально я». А если прощена оплеуха, значит, можно толкнуть; если прощено ушибленное плечо, надо схватить волосы и выдрать клок. Волосы прощены? Может, сучка, в грудь ногой тебя ударить?

Всего на секунду встречные фары высветили машину цветом, как у него. Дана резко ударила по тормозам, сглотнула, положила руку на сердце, успокаивая занывшее ребро, и, только услышав сигнал клаксона позади, трясущейся ногой надавила на газ.

— Тебе больно? — спросил вдруг Даня шепотом, и девушка вздрогнула.

— Нет, — она покачала головой и привычным, незаметным движением аккуратно поправила волосы, закрывающих след от удавки за ухом.

За школой уже толпились, пряча сигареты в длинных пальцах, подростки. В утреннем полумраке вспыхивали оранжевые угольки, в сизом папиросном дыму мерцал свет фонаря над крыльцом. У кованой калитки стояла девушка в меховой шапке и коротком пуховике и кого-то высматривала, сжимая в руках подарочный пакет. Защелкал поворотник, машину повело на рыхлом снегу обочины, и Дана припарковалась напротив.

— Ну что, — сказала она настолько беспечно, что эта нарочитость даже ей самой показалась подозрительной, — до вечера?

— До вечера.

Даня не сводил с нее потемневших глаз, улыбнулся уголком губ. В вороте рубашки мелькнула сильная шея в мурашках, и Дана с недовольным выдохом стянула с себя шарф.

— Накинь.

Шерсть коснулась кожи, Даня шумно втянул воздух, как волк, учуявший хлев, и