Семейное положение: папа-дикарь - Вероника Лесневская Страница 9

Сын сидит в снегу, обнимая огромного пса за шею, и заливисто смеется, пока тот, поскуливая от счастья, вылизывает его красные от мороза щеки.

— Фу! Место! Сидеть! — машинально выпаливаю все известные мне команды.

Хаски становится в стойку, наклонив голову набок и на секунду пронзает меня своими сказочными голубыми глазами, в которых будто бы мелькают проблески интеллекта. Подумав, он мечется назад, откуда прибежал, тут же возвращается, кружится на месте и в итоге приземляет свой пушистый зад прямо на островок льда. Виляет хвостом, подметая снежинки, и преданно ждет моего одобрения.

Значит, всё — таки дрессированный.

— Никита, вернись в машину, — тихо цежу, подходя к ребёнку и заслоняя его собой.

— Ну, ма — а — а — ам! — недовольно хнычет. — Он теперь мой друг.

— С такими друзьями мне вагон успокоительного нужен вместо праздничного грузовика с колой. Так и напишу Деду Морозу.

— Мама, ты такая смешная, его же не существует!

— В такие моменты я в кого угодно готова поверить, — вздыхаю, попятившись назад и толкая ребёнка к миникару.

Хаски неожиданно гавкает на меня, вынуждая вскрикнуть, хватает зубами за рукав и настойчиво тащит за собой. Растерявшись, я послушно плетусь следом, пока мы не оказываемся на небольшой полянке.

Я никогда не считала себя сентиментальной, но от представшей картины душа рвется на части.

Под деревом, застряв в небольшом капкане, отчаянно бьется за жизнь плюшевый, как игрушка, соболь. Беспомощный, уязвимый, обреченный. Он пищит от боли, пытается выдернуть лапу из захвата, кусает сам себя, и рычит от безысходности.

— Гав! — требовательно повторяет пес.

— И как я, по — твоему, его освобожу? Раскомандовался! — прикрикиваю на него в состоянии аффекта, а он прижимает уши и внимательно слушает меня. — Мы сами не справимся. Приведи хозяина. Видишь, мы в беде!

Пес пристально смотрит на меня, как будто внимает каждому моему слову, потом дважды лает — и убегает, высекая снег из — под мощных лап. Надеюсь, он помчался за подмогой.

— Тш — ш-ш, — ласково успокаиваю соболя, как младенца, но он испуганно огрызается и пытается меня цапнуть за руку. — Тьфу ты! Да я тебя больше боюсь, чем ты меня! Спокойно, сейчас как — нибудь тебя вызволим, — убеждаю то ли его, то ли саму себя.

— Мам, а кто это? Пушистенький такой! Давай заберем его домой? — сынок с любопытством заглядывает через мое плечо. — Кажется, ты его пугаешь.

— Это взаимно, — обреченно вздыхаю. — Никитка, это не котенок и не щенок, а опасный зверь. Ты лучше иди в машину. Там безопаснее.

Вздохнув, я снимаю с себя свитер, накидываю папин пуховик просто поверх утягивающего корсета для коррекции фигуры и плотно застегиваюсь, водрузив капюшон на голову. Кто меня в тайге увидит? И, тем более, раздевать станет?

Единственная проблема — мороз успевает пробрать до костей. Только сейчас я чувствую, насколько же здесь, черт возьми, холодно.

Осторожно закутываю соболя в мягкий кашемир, чтобы не трогать его голыми руками и не получить бешенство от случайного укуса, а сама рассматриваю ловушку.

— Неведомая фигня, — заключаю тихо и ловлю на себе острый взгляд зверька. — Чего так смотришь? Я так себе ветеринар, но другого в округе нет. Терпи!

Приняв поражение, звоню родителям. И суток не прошло, как мне потребовалась квалифицированная помощь.

— Пап, нет времени объяснять… — рвано выкрикиваю в трубку, с трудом пробиваясь через отвратительную связь. — У меня тут соболь с перебитой лапой. Для начала расскажи, как открыть капкан?

Спустя время под чутким руководством отца и вездесущего интернета я борюсь с железным изобретением человеческой жестокости, пока несчастное животное визжит в ужасе.

Не могу его осуждать — я сама себе не доверяю.

Сначала сдуру пытаюсь разжать капкан руками, но ломаю ногти, а пальцы чуть не примерзают к ледяному металлу. Потом я суматошно ищу в вечных льдах Магадана хоть какой — то инструмент, чтобы ослабить пружины. В итоге, как первобытный человек, долблю механизм камнем. Самый примитивный способ, на удивление, срабатывает четко и безотказно, как швейцарские часы.

Капкан щелкает, соболь, запутавшийся в свитере, прыгает на меня, вцепившись когтями в папину куртку, которая оказывается достаточно плотной и приспособленной для таких неожиданностей. Пока перед глазами мелькает вся жизнь на быстрой перемотке, а в голове воспроизводится "Отче наш", я слышу собачий лай за спиной.

Хаски вернулся?

Импульсивно зажимаю пушистый комок подмышкой, но не успеваю ни встать, ни оглянуться, как меня грубо хватают за шиворот.

Я отрываюсь от земли. Зажмуриваюсь, пока меня беспощадно трясут, как грушу, и срывают с макушки капюшон. От неожиданных магаданских горок начинает тошнить. Мои рыжие локоны, разметавшись, падают завесой на лицо, смазывают обзор.

Соболь приглушенно рокочет, тычется в меня, как в подушку безопасности, и весь трясется.

Страшно? Мне тоже. Давай бояться вместе...

Я вся сжимаюсь, уткнувшись лбом в чью — то массивную грудь, бешено вздымающуюся. Слышу биение сердца, которое грохочет, как мотор. Судорожно шмыгаю носом, впуская в себя запахи дубленой кожи, пороха и морозной свежести.

Открываю глаза и тут же жалею об этом, потому что я оказалась в лапах невероятно огромного мужика.

Он высокий, мощный, необъятный.

На его фоне я со своей далеко не хрупкой комплекцией кажусь Дюймовочкой. Мне приходится запрокинуть голову до спазма в шее, чтобы посмотреть ему в лицо. Лучше бы я этого не делала — теперь стало ещё страшнее.

Нервно сглатываю, и ком застревает в горле, перекрывая дыхание. Я беспомощно соплю, часто моргаю и боюсь пошевелиться в капкане его ручищ. Переломает — и не заметит!

Не мужчина, а полярный медведь. Светловолосый, большой, заросший и адски злой, как будто его разбудили в разгар зимней спячки и вытащили из берлоги.

Магаданский викинг.

Кто угодно, но не человек! На каком заводе таких выпускают?

Прищурившись, он буравит меня хмурым взглядом. Задумчиво изучает, словно взвешивая, сразу меня сожрать или засолить на зиму. Под густой бородой наверняка спрятаны клыки. Черты сурового лица ожесточаются до предела, будто в нем выкрутили настройки брутальности на максимум. Глаза насыщенно — голубые и дикие, как у его хаски, который носится вокруг нас.

Я теряю дар речи и мысленно прощаюсь с жизнью, когда на всю тайгу гремит тяжелый звериный рев:

— Баба. Ещё хуже. Лучше бы браконьер.

Дед Мороз, я не настолько плохо себя вела!

Глава 6

Хлесткий звук пощечины прокатывается по всей тайге, суровое