Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич Страница 13

и с тех пор там позабытых. Поднял вопрос через Комиссию Гринберга в Н.К.П. и послал сообщение Директору Музея Изящных Искусств (так же как и мое письмо осталось без ответа). Между тем, Ибшер, у которого находятся папирусы, имеет очень заманчивые предложения продать папирусы из Англии и Америки и можно опасаться, что в конце концов он на это пойдет. Позволяю еще раз себе обратить на это внимание. Работы по монтировке оцениваются Ибшером в одну тысячу (1000) марок золотом[170].

30 апреля ввиду плохого состояния моих легких (перибронхита и катарра) я принужден был уехать на берег моря, в Италию. Но уже 1 июня, пользуясь некоторым улучшением моего здоровья, я поехал в Париж, где работал в Лувре в течение полутора месяцев. В Париже я встретил такое же внимательное отношение к моей научной работе, как и в Берлине.

Этим заканчивается подготовительная стадия моей командировки, основное задание которой – поездка и работа в Египте. Интерес и важность этой последней особенно усиливается теперь благодаря беспримерному в своем роде открытию гробницы Тутанхамона, начатого прошлой зимой и имеющего быть законченным и притом в основной своей части – осенью и зимой 1923–1924 гг.

Свое краткое предварительное сообщение я счастлив закончить известием о том, что мои настойчивые старания получить египетскую визу наконец увенчались успехом. Я хочу надеяться, что финансовые затруднения, последнее препятствие на моем пути, будет мною тоже преодолено.

В. Викентьев.

7 сентября 1923 года. Франция»[171].

Как объясняет сам Викентьев в письме к Н. И. Романову от 30 мая 1924 г. (см. полностью в Приложении, Документ 25), для въезда в Египет требовалось внесение денежной «гарантии», в размере 50 фунтов, которых у него не было. Тем не менее в конце апреля 1923 г. он едет из Берлина на Ривьеру, чтобы подлечиться, и проводит там полгода (оттуда временами еще ездит в Париж для занятий в Лувре). Понятно, почему в письме к Авдиеву от 16 апреля 1924 г. (см. ниже или полностью в Приложении. Документ 16), он заявляет, что смету представлять не намерен! Сложно сказать, на какие средства он лечился (в том же письме он упоминает ничтожные гонорары от музея и заботливость его заместителя), но только 20 ноября 1923 г. он наконец приехал в Каир. Начал изучать памятники Булакского музея, работал «на натуре» в Гизе.

В Каире ему чрезвычайно повезло, о чем он сообщает в том же письме Н. И. Романову от 30 мая 1924 г.: «Я встретил полное научное содействие со стороны нашего великого египтолога-лингвиста Вл. Сем. Голенищева, причисленного к Каирскому Музею. Я прослушал и целиком зафиксировал курс египетского языка, впервые прочтенный им в эту зиму в здешнем университете и представляющий собою изложение совершенно самостоятельно построенной египетской грамматики, существенно отличающейся в некоторых пунктах от грамматики Эрмана» (Приложение. Документ 25)[172].

Викентьев познакомился с В. С. Голенищевым в Эрмитаже, в последний приезд его в Петербург в 1915 г., накануне его окончательного отъезда за границу в связи с болезнью жены. Приличный остаток своей долгой жизни он проведет между Каиром и Ниццей, где смерть его застигнет 5 августа 1947 г. за письменным столом над листом бумаги, покрытым древнеегипетскими иероглифами, написанными его мелким и четким почерком[173]. Тоже происходивший из купцов и еще недавно богатый как Крез, Голенищев был разорен, вынужден продать с такой страстью собираемую коллекцию древностей и искать работу, что оказалось далеко не просто даже для такого всемирно известного ученого. В конце концов в 1924 г. ему удалось устроиться в Каирский университет, где он практически стал основателем кафедры египтологии[174]. Видимо, именно этот курс и прослушал Викентьев, наконец-то получив систематические знания! (не говоря о том, что ему уже было 42 года). Приехав в Каир, Викентьев возобновляет это знакомство.

Рис. 5. В.С. Голенищев в Гизе в период работы в Каирском университете 1920-е гг. Оригинал фотографии находится в Центре Владимира Голенищева, Париж (Archives, Centre W. Golenischeff, EPHE, Paris). Воспроизводится по фотокопии

Проживший большую часть жизни вне России, женатый на француженке, Голенищев оставался, я бы сказала, отчаянно русским человеком (особенно ярко об этом свидетельствует его переписка с его другом Б. А. Тураевым). Он не мог не помочь оказавшемуся в затруднительной финансовой ситуации соотечественнику и коллеге найти достойную работу, ведь Викентьев, в отличие от Голенищева, не был известен. Тем не менее с 1924 г., несомненно, благодаря хлопотам Голенищева, Викентьев читал курс египетской филологии в Институте археологии, позднее одновременно в Эколь Нормаль, затем на факультете словесности в Заафаране и Гизе[175].

Как показывают письма В. М. Викентьева, его заботы о пополнении библиотеки МИКВ[176] и предварительный отчет о командировке от 7 сентября 1923 г., у него не было планов остаться там навсегда. В его отсутствие «наверху» решили, что следует объединить древневосточные коллекции под крышей Музея изящных искусств и заведующим нового отдела сделать В. М. Викентьева[177]. Думается, эта «перестройка» была несправедлива по отношению к Тамаре Николаевне Бороздиной (в замужестве Бороздиной-Козьминой), последней и любимой ученице Б. А. Тураева, работавшей в музее почти со дня его открытия[178]. После смерти Учителя она была назначена «и.о. зав. Египетским подотделом» и практически хранила голенищевскую коллекцию до лета 1931 г., когда уволилась по болезни. История ее работы за эти последние 11 лет в музее и обстоятельства ухода оставляют очень грустное впечатление и, несомненно, не последнюю роль в ее горестях на любимой работе играл зам. Викентьева по МИКВ В. И. Авдиев[179].

Главнаука проявляет заботу о правах нового зава: согласно выписке из протокола № 47 заседания президиума отдела по делам музеев от 1 марта 1924 г. Музею изящных искусств предложено «впредь до возвращения из Египта В. М. Викентьева хранить имущество Музея-Института Классического Востока в особом помещении»[180]. Акты о передаче коллекций МИКВ показывают, что Викентьев успешно использовал дар художественного слова при составлении проектов и отчетов, а зафиксированная актами реальность значительно печальнее[181].

В заявлении на имя зав. Главнаукой Наркомпроса, посланном из Каира 17 марта 1924 г., В. М. Викентьев пишет:

«В письме от 24 февраля с. г. мой заместитель [В. И. Авдиев. – О. Т.] в качестве заведующего Музеем-Институтом Классического Востока извещает меня, что Главнаукой постановлено:

1) перевести коллекцию вверенного мне Музея в Музей Изящных Искусств, объединив ее с имеющимися там тождественными коллекциями, наименовав объединенное собрание древностей „Восточным отделом“ М.И.И.

2) назначить меня заведующим названного отдела и членом Ученого Совета М. И.И.

Прошу официального раз’яснения