Россия и Франция. Сердечное согласие, 1889–1900 - Василий Элинархович Молодяков Страница 15

могло казаться, что Обручев в своих предложениях заходит слишком далеко, однако сам Николай Николаевич резонно предупреждал о нежелательности закрепления на бумаге слишком определенных обязательств, например о количестве корпусов, выставляемых в том или ином случае. Знал, наверно, известную солдатскую песню, сочиненную Львом Толстым во время обороны Севастополя: «Гладко вышло на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить».

Министр иностранных дел Гирс настороженно отнесся к записке Обручева, незнакомого с подробностями переговоров посла Моренгейма с французами, и предложил военному министру Ванновскому, а затем и императору ввести генерала в курс дела, чтобы тот не предпринял слишком резких движений.

Двадцатого июля (1 августа) 1892 года в Петербург снова прибыл генерал Буадефр, который привез с собой французский проект военной конвенции. Ванновский и Обручев начали переговоры с ним, опираясь на записку Николая Николаевича, но не спешили принимать предложение Парижа о закреплении достигнутых договоренностей в виде особого документа, с подписями и печатями. Буадефр был принят царем, с которым у него состоялся предметный разговор относительно важнейшего пункта конвенции — понимания мобилизации. «Мобилизация — это объявление войны, — сказал французский генерал, — мобилизоваться — это значит заставить своего соседа сделать то же самое. Мобилизация ведет за собой выполнение стратегических передвижений и концентрацию войск. Позволить мобилизовать на своей границе миллионную армию, не сделав одновременно того же самого, — это значит лишить себя всякой свободы движений в дальнейшем и поставить себя в положение человека, который, имея в кармане револьвер, позволяет своему соседу приставить себе оружие ко лбу, не вынимая своего». Александру III это убедительное сравнение понравилось. «Я именно так понимаю дело», — ответил он.

Двадцать девятого июля (10 августа) приемлемый для обеих сторон текст конвенции был наконец-то выработан. В его основу был положен французский проект с учетом поправок, которые предложил и на которых настоял Обручев. Буадефр отправил текст документа с курьером в Париж. Французское правительство, понимая важность именно формального закрепления договоренности в столь важном для него вопросе, немедленно согласилось. Пятого (17) августа генералы подписали следующий текст:

«Одушевленные одинаковым стремлением к сохранению мира, Франция и Россия, имея единственной целью приготовиться к требованиям оборонительной войны, вызванной нападением сил Тройственного союза против одной из них, условились относительно следующих положений:

1. Если Франция подвергнется нападению Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все свои наличные силы для нападения на Германию.

Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция употребит свои наличные силы для нападения на Германию.

2. В случае мобилизации сил Тройственного союза или одной из входящих в него держав Франция и Россия, немедленно по поступлении этого известия и не ожидая никакого предварительного соглашения, мобилизуют немедленно и одновременно все свои силы и придвинут их как можно ближе к своим границам.

3. Силы, которые должны быть направлены против Германии, будут со стороны Франции равняться 1 300 000 человек, со стороны России — от 700 000 до 800 000 человек. Эти силы будут целиком и со всей быстротой введены в дело, так чтобы Германии пришлось сражаться сразу и на востоке, и на западе.

4. Главные штабы обеих стран будут все время сноситься, чтобы подготовить и обеспечить проведение предусмотренных выше мер. Они будут сообщать друг другу в мирное время все данные относительно армий Тройственного союза, которые дойдут до их сведения. Пути и способы сношения во время войны будут изучены и предусмотрены заранее.

5. Ни Франция, ни Россия не заключат сепаратного мира.

6. Настоящая конвенция будет иметь силу в течение того же срока, что и Тройственный союз.

7. Все перечисленные выше пункты держатся в строжайшем секрете».

Уже после подписания конвенции премьер-министр Рибо предложил дополнить статью 2 словом «всеобщей мобилизации», что избавляло бы Францию от необходимости мобилизовать свою армию в случае частичной мобилизации Австрии из-за каких-либо проблем на Балканах, чего можно было ожидать почти что в любой момент. Обручев согласился, но отверг предложенную Парижем новую формулировку последней статьи: «Перечисленные постановления могут быть опубликованы лишь с согласия обеих сторон». Французы хотели придать конвенции форму официального, пусть и секретного, двустороннего договора, подписанного также министрами иностранных дел и ратифицированного главами государств. В то же время президент и правительство Франции не имели права заключать секретные соглашения без ведома Палаты депутатов, что Рибо как раз и пытался обойти. Но здесь Александр III и его генералы решительно настояли на своем: конвенция заключается и держится «в строжайшем секрете» и никак иначе.

Обручев поставил подпись под конвенцией с одобрения императора — «в принципе» — и военного министра, но это еще не означало ее окончательного утверждения в существующей форме. Документ, ввиду политического значения, был передан министру иностранных дел Гирсу, для воздействия на которого Николай Николаевич употребил все свое несомненное обаяние. Гирс же своим собеседником «вначале был очень недоволен, а затем до известной степени удовлетворен, так как проект генерала показался ему в принципе приемлемым». Но Николай Карлович, не сочувствовавший принятию Россией на себя каких-либо определенных обязательств военного характера, остался верен выжидательной тактике, предложив считать закрепленные на бумаге договоренности не более чем «проектом», который нуждается в дальнейшем рассмотрении и официальном высочайшем утверждении. На чем он настаивал категорически, так это на сохранении тайны. И поспешил отбыть в Европу в трехмесячный отпуск для поправки здоровья.

Буадефр уезжал из Петербурга удрученным, считая, что его миссия закончилась если не откровенным провалом, то неуспехом. С одной стороны, он увозил с собой документ исторического значения, подписанный начальником Главного штаба Российской империи и «в принципе» утвержденный императором. С другой, документ пока ничего не гарантировал и даже не мог быть использован как аргумент в каком бы то ни было споре ввиду своего совершенно секретного характера.

Французы продолжали «нажимать» на Гирса, отправившегося отдохнуть и подлечиться в курортное местечко Экс-ле-Бен, куда 24 августа (5 сентября) 1892 года его приехали «проведать» Рибо и Фрейсине. Русский министр, несмотря на преклонный возраст и расстроенное здоровье, бдительности не терял, о чем свидетельствует донесение другого старого хитреца — барона Моренгейма, присутствовавшего при разговоре. О чем же беседовали почтенные сановники?

«Речь, разумеется, зашла о результатах переговоров между начальниками генеральных штабов. Николай Карлович в весьма общих выражениях, нисколько не касающихся их содержания, ему лишь поверхностно известного за невозможностью заниматься серьезно важными делами, довольствовался намеком на, кажется, удовлетворительный шаг вперед в желанном направлении, налегая, впрочем, на исключительно военный и, так сказать, технический характер намеченных подготовительных соглашений, оставляющий пока в стороне политические стороны вопроса, предоставленного основательному разбирательству до более благоприятного времени.

Рибо не скрыл, как желательно было бы ускорить ход дела ввиду парламентских соображений,