Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич Страница 15

Романов опять отправляет запросы в Главнауку[189]. Результат этой переписки неизвестен, но, похоже, визы Викентьев так и не получил. Почему же Музейный отдел, где Викентьеву всегда шли навстречу, складывал запросы Романова и письма Викентьева под сукно, даже не удостаивая их ответом? Возможны три варианта, из которых первый – стандартная для России (и не только) бюрократическая волокита – маловероятен, т. к. запросов было не один и не два. Второй вариант: С. П. Григоров демонстрировал таким образом отрицательное отношение к Викентьеву, ведь они были прекрасно знакомы по Антропософскому обществу. Наконец, не исключено обратное: Григоров таким образом спасал Викентьева от разбирательств с НКВД, ведь уже с 1922 г. начались допросы и аресты антропософов, но написать о таком в письме Григоров справедливо опасался.

В 1924 г. благодаря содействию В. С. Голенищева Викентьев начинает работать в Каирском университете, что сыграет значимую роль в его решении остаться в Египте. К этому судьбоносному событию мы еще вернемся, но в 1925 г. он еще собирается вернуться в Москву. Он шлет в дар музею книги и обращается к директору с просьбой прислать фотографии математического папируса В. С. Голенищеву и Б. Ганну, замечая при этом, что последний «является одним из крупнейших современных филологов, и его новейший труд Studies in Egyptian Syntax, вероятно, имеется в Музейной библиотеке»[190]. 4 января 1925 г. Викентьев благодарит Н. И. Романова за присылку превосходных фотографий московского математического папируса для Голенищева и Ганна и заверяет, что по-прежнему никаких официальных уведомлений о своем назначении он не получал (см. Приложение. Документ 27). Он посылает Авдиеву доверенности и получает через него денежные переводы, рассказывает про свои болезни, новости археологии и призывает бороться (называя при этом отдел музея «моим болотом» и интересуясь «движением воды») (Приложение. Документ 16).

Жребий был брошен 17 января 1926 г.: В. М. Викентьев пишет Н. И. Романову о своем намерении остаться в Каире, причем чувствуется, что это решение далось ему нелегко и черви сомнений еще его покусывают:

«Многоуважаемый Николай Ильич,

В ответ на Ваше письмо от 28.XII[191] позвольте сообщить Вам нижеследующее. Моя научная поездка в Египет – мысль о которой я лелеял долгие годы и которая была отсрочена войной и революцией – оказалась путем довольно тернистым. То, чего я думал достичь в месяцы, потребовало лет. Почву для сериозной научной работы я начинаю чувствовать у себя под ногами только теперь: внешне – благодаря тому, что я приглашен читать лекции в Каирском Университете, внутренне – благодаря моей работе здесь и двухлетнему общению с несравненным знатоком древнеегипетского языка, Вл. Сем. Голенищевым. Я занят в Египте официально шесть месяцев. Другие шесть месяцев я мог бы, при обычных условиях, отдавать Музею Изящных Искусств в Москве. Может быть, и теперь это возможно в теории. На практике, боюсь, одна из двух дверей могла бы для меня захлопнуться навсегда. Пока я принял на себя здесь обязательства и должен их выполнить. Я считаю, с другой стороны, что Музей, вверенный Вашему управлению, имеет полное основание подумать о замещении должности Заведующего Отделом Классического Востока постоянным лицом. Ни о каких присылках денег мне не может быть и речи. Я и без того считаю себя должником Музея и буду рад при первой возможности исполнить для него совершенно безвозмездно научную работу.

С совершенным уважением, В. В. Викентьев»[192].

Соответственно Н. И. Романов сообщает в Отдел Музеев Главнауки 8 февраля 1926 г.:

«Представляя при сем копию письма В. М. Викентьева, полученного мною в ответ на мое предложение послать заявление о желании возвратиться в Москву для исполнения своих служебных обязанностей в качестве заведующего Отделом Древнего Египта в Музее Изящных Искусств, сообщаю, что по постановлению Правления Музея от 3-го февраля с. г. В. М. Викентьеву прекращена с 1-го февраля с. г. высылка его жалованья по Музею.

Правление Музея просит соответственного распоряжения Отдела об увольнении Викентьева от занимаемой должности в Москве, которая с 1-го февраля должна считаться вакантной»[193].

Следовательно, Викентьев не был уволен из музея, он сам подал заявление об уходе.

Не будь в Каире тогда В. С. Голенищева, шансов найти работу у Викентьева было мало, а скорее их не было вообще, ведь в 1924 г. пост премьер-министра в Египте занимает С. Заглул, лидер движения «Вафд», что, конечно, сказалось на подъеме националистических настроений и стремлении египтян к замене иностранных преподавателей университетов на свои национальные кадры[194].

Надо сказать, что Викентьев старался быть полезным Голенищеву: просил о присылке из Москвы книг, фотографий математического папируса, и что еще существеннее – ходатайствовал о назначении Владимиру Семеновичу пенсии. Ведь из-за начала Первой мировой войны, а потом Революции, деньги за свою великолепную коллекцию Голенищев получил лишь частично, почему вынужден был пойти работать в свои 62 года[195]. В письме Романову от 15 октября 1926 г. в связи с вопросом о возможности организации русской экспедиции в Египет Викентьев пишет о своем воистину великом коллеге:

«Мне кажется что его работа должна была бы протекать не в сфере археологии, а в области лингвистики, где им собраны за долгую жизнь поистине колоссальные материалы. Сейчас ему приходится все время отдавать на заработок для существования. И его монументальный труд, грамматика, лежит под спудом. Через год кончается его служба и – что тогда? Музей Изящных Искусств, в Вашем лице, многоуважаемый Иван (sic) Ильич, не подумает-ли о том, что было бы своевременно и справедливо возобновить ту пожизненную пенсию, которое государство обязалось выплачивать ему за его замечательную коллекцию, хранящуюся в Вашем Музее. Выплачивать пенсию придется, увы, вероятно не так уж и долго [слава богу, тут Викентьев ошибся на 21 год! – О. Т.]. Силы заметно изменяют ему. Пока ум его еще работает и перо не выпало еще из рук – надо дать ему возможность сделать этот безценный вклад в русскую мировую науку – т. е. привести в порядок и напечатать его Грамматику, синтаксическая часть которой, в особенности, содержит очень много нового, и значительно разработаннее Эрмановской грамматики. Эта работа, разумеется может быть сделана только здесь, в Египте и в Европе, над первоисточниками, и с помощью его записок и фишек. Здесь же есть типография с большим иероглифическим набором, которая может напечатать труд под его непосредственным наблюдением. Пусть Музей сделает почин и поддержит своего великого ученого, дав ему возможность ознаменовать свою трудовую семидесятилетнюю жизнь великим вкладом, который привлечет к русской науке, в лице египтологии, взоры ученых всего мира.

Я надеюсь, что