Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич Страница 20

Никольскому, в его желании вести занятия по изучению древнейших языков в Московском Университете, позорный отказ от покупки исключительной по своему значению шумерийской коллекции Блау, отказ от предложения французского правительства обследовать северную Персию одновременно с обследованием южной ее половины экспедицией де Моргана, которому, как известно, удалось, наряду с целым рядом важнейших открытий, найти знаменитую юридическую стэлу современника Авраама, вавилонского царя Хаммураби, библейского Амрафела, и т. д. Следует заметить, что это случаи далеко не единственные в своем роде.

Следствием пассивности и отчасти враждебности явилось то, что собрания по древнему Востоку, завезенные в Россию несколькими чудаками – меценатами и затем пожертвованные ими в государственные хранилища, в дальнейшем не пополнялись и, кое – как обогащая знания отдельных ученых и любителей, не вели к насаждению и развитию у нас настоящей строго методологической науки классического востоковедения. И в то время как на Западе – не только в Германии, Франции и Англии, но и в Италии, Швеции и маленькой Дании – мы находим строго планомерную работу в области библейской археологии в широком смысле слова – в России мы можем назвать в данной сфере два – три имени и… никакой школы!

Задача дальнейшей работы в этом направлении сводится к созданию в России именно школы классического востоковедения. Для этого необходимо, с одной стороны, оборудование строго научного музея классического Востока, с другой – института для специального изучения древнейших языков – египетского, шумерийского, вавилоно – ассирийского и т. п., и культур соответствующих стран. Почин в деле основания Музея – института Классического Востока выпадает на долю Москвы, сохранившей для русской науки ценное собрание Голенищева (ныне хранящееся в Музее изящных искусств). И эта задача облегчена волею судеб приездом в Москву на долгое время двух выдающихся специалистов по древнему Востоку[257], из которых один находится к тому же в числе членов Музейной Коллегии. Я надеюсь, что Петроград со своей стороны также организует у себя систематическую постановку классического востоковедения, ибо я далек от мысли о необходимости монополизировать это дело в одном городе, будь то Москве или Петрограде. Надо учитывать жизненные условия, приковывающие ученых к одному или другому центру и не обескровливать последних сосредоточением науки в одном городе. Напротив, мне хотелось бы надеяться, что пример Москвы и Петрограда в дальнейшем подвинет в том же направлении Киев, Харьков и другие крупные средоточия просвещения в стране.

В. Викентьев

Москва, 30 августа 1918 г.»[258].

Институт должен был стать учебным и научно-просветительским центром изучения восточных древностей, «исследовательской лабораторией и музеем нового типа, где предметы не воспринимаются пассивно, а где на них подлинно и систематически учатся»[259]. Поражает размах: в круг изучения Викентьев включает кроме Переднего Востока, Крит и Микены, Кавказ, Юг России, Индию, Китай, Древнюю Америку и Океанию! По мысли его создателя, МИКВ должен был покоиться на 4 «устоях»: «наряду с наукой, древний Восток рассматривается в нем под углом зрения искусства, истории, религии и философии»[260].

Очень бойко написанный текст создает впечатление, что в России вообще не было академического преподавания науки о Древнем Востоке. Однако, это совершенно не соответствует действительности: на Восточном факультете Санкт-Петербургского университета работал Б. А. Тураев и его ученики[261], это была школа классического востоковедения, возглавить которую у Викентьева не было шансов, а именно этого ему хотелось. О занятиях со студентами Восточного факультета Петербургского университета в Эрмитаже Викентьеву писал М. А. Харузин, получивший в ходе их «многочисленные комментарии Б. А. Тураева и В. В. Струве»[262]. Поэтому лживо и нагло звучит следующее заявление Викентьева: «Я надеюсь, что Петроград со своей стороны также организует у себя систематическую постановку классического востоковедения». В Московском университете, действительно, такой школы не было, но занятия прямо в Египетском зале музея вел профессор Тураев для слушательниц Московских Высших женских курсов (возможно, на них бывал и Викентьев, по крайней мере, в одной из анкет он писал, что посещал семинар Тураева, есть фотографии, где он запечатлен с сотрудниками музея, его визиты в музей упоминает Бороздина в письмах Тураеву). Удивительно, что автор связывает «почин в основании МИКВ» с голенищевской коллекцией, к которой не имеет никакого отношения – видимо, уже набрасывая «проект» МИКВ, он думал об оснащении своего Института первоклассными памятниками. Об эрмитажном собрании древнеегипетских подлинников он молчит, как будто его и нет вовсе.

Стоит подчеркнуть, что Викентьев очень точно уловил веяния времени, а время требовало разрушить весь старый мир и построить новый. В частности, возникла идея организовать в Москве три крупных музея: Музей западного искусства, Музей русского народного искусства и быта и Музей восточного искусства. Нельзя сказать, что в принимаемых решениях не было логики: молодое государство национализировало частные коллекции, которые надо было где-то хранить и экспонировать. Но помимо этого было решено объединить разрозненные древневосточные коллекции московских музеев. Именно их памятники легли в основу древнеегипетского собрания МИКВ благодаря работе Викентьева в Музейной комиссии.

Процесс объединения собраний шел очень болезненно. В Москве оказалось два центра, которые претендовали на получение древневосточных памятников – Музей изящных искусств (МИИ) и новообразованный МИКВ, располагавшийся пока в Историческом музее. В 1918–1922 гг. удача была неизменно на стороне Викентьева, который занимал высокий пост в Коллегии по делам музеев и обладал нужными связями. Самым страшным для МИИ оказалось то, что Викентьев задался целью получить коллекцию В. С. Голенищева. Эта превосходная древневосточная коллекция подлинных памятников первого русского египтолога, приобретенная государством в 1909 г. для тогда еще строящегося Музея изящных искусств[263], имела особое значение. Ведь, в основном, музей обладал слепками, хотя и высокого качества. Ситуация осложнялась неблагоприятными условиями, в которых находился МИИ с осени 1917 г. и вплоть до 1924 г. Музей, расположенный в центре города, совсем недалеко от Кремля, оказался на передовой: в ходе революционных боев 26 октября – 3 ноября 1917 г. музейное здание было повреждено попаданием снарядов и многочисленных пуль. К преодолению общих для всей страны бедствий присоединилась необходимость заботы о физическом сохранении памятников в пострадавшем от боевых действий и неотапливаемом музее. В холодное время музей не отапливался вплоть до тех пор, пока летом 1923 г. не начался капитальный ремонт здания, завершенный в 1924 г. (подробнее см. Раздел 3.2 данной книги).

28 сентября 1918 г. Бороздина пишет Тураеву: «Вчера ко мне на квартиру являлась какая-то Иванова[264] (говорит ученица Зелинского и Ростовцева) от Комиссии по делам искусств с мандатом, приказывающим нашему и Историческ<ому> Музею оказать ей всяческое содействие для знакомства с Музеем, и кол<лекциями> и инвентарями. Мальмберг[265], конечно,