Исследования лабиринта - Карл Кереньи Страница 3

как свадьба и смерть одновременно, смерть и рождение как внутренне связанные между собой явления — все это заключено в образе Персефоны. Эти сочетания могут показаться странными, но в греческой мифологии существовали и другие, не менее странные: связь Персефоны с Луной (пифагорейцы даже отождествляли богиню с этим небесным телом), с зерном и с жертвенным животным, которое в определенном контексте воплощает ее — со свиньей.

Эти связи, которые на первый взгляд кажутся совершенно непонятными, внезапно обретают смысл в рамках единого целого: серамских мифов о лунной деве, которую называют Рабие, Хайнувеле или обоими именами сразу. Ограничимся здесь самыми важными аспектами этих мифов. Рабие — мифологическое имя Луны. Девушка Рабие была похищена «солнечным человеком». В качестве невесты она воплощается в убитой свинье. В образе жены она появляется как свинья с поросенком — своим сыном. Под именем Хайнувеле она является воплощением богатства на Земле; когда ее убивают, из ее тела вырастают клубни. Ее убийство среди прочего приводит к тому, что убийцы — древние люди — сами впервые становятся смертными. Только после того, как в этот мир благодаря убийству пришла первая смерть, в него пришла и жизнь.

Идея смерти неразрывно связана с идеей жизни; Луна, съедобное растение, животное — они все время исчезают и появляются вновь. Это воплощено в образе человека: девушки, которая украдена и убита — и при этом дает новую жизнь и пищу. Этот миф — как и миф о Персефоне, демонстрирующий те же внутренние связи, — раскрывает идею жизни, которая основана на идее смерти. Или, если взглянуть с другой стороны, — идею смерти, которая создает почву для идеи жизни. Обе эти божественные девы демонстрируют вечную жизнь и вечную смерть, их судьба — божественный образец земного существования.

Задержимся еще немного на принципиально важном этапе того пути, который благодаря обширному индонезийскому материалу ведет нас к столь масштабной мифологической идее. Отдельные мифы о Рабие или Хайнувеле являются сами по себе вполне осмысленными, законченными историями. Рассказы о «лунной девушке» и «солнечном человеке» или о Хайнувеле выглядят как поэтические предания. Однако было бы заблуждением считать, что в историях о Рабие речь идет только о Луне. Потому что и Хайнувеле, «девушка-цветок», отождествляется с Рабие, и к Луне это не имеет никакого отношения. Аналогия с музыкой напрашивается здесь сильнее, чем аналогия с поэзией: истории о «лунной деве» и «деве-цветке» — вариации на одну и ту же тему, и только вместе, в рамках единой большой композиции, они образуют осмысленное целое. Только объединившись, они делают мир более понятным{16}.

Возможны и другие вариации на ту же тему: философские, музыкальные, графические (как в случае с лабиринтом) или же иные мифологические формы у иных народов. Они возможны, потому что тема любой большой философии, искусства и мифологии — нечто объективное, это реальность с присущим ей многообразием аспектов, которая не может быть полностью раскрыта в какой-либо одной вариации. Как действительность, преподнесенная духу — как духовная реальность — эта тема представляет собой идею (в данном случае — идею жизни, которая соответствует природному феномену «жизнь»). Идею философскую, или мифологическую, — в зависимости от того, философия или мифология способна лучше отразить тот аспект реальности, которому соответствует эта идея. Только когда вариации мифологемы пробуждают в нас нечто такое, что воспринимается как божественное — поскольку его можно выразить только в божественных образах, божественных историях, религиозных символах — только тогда у нас появляется перспектива, с которой перед нами открываются все подробности мифа и культа, вплоть до того предела, за которым начинается Непостижимое.

Реальный феномен «жизнь» — особенно удачный пример для того, чтобы продемонстрировать различие между античной философской идеей и идеей мифологической. Античный философ воспринимает идею жизни как полярную противоположность смерти; они связаны лишь тем, что одно означает отсутствие другого. Для Гераклита подобная связь подразумевает глубинную идентичность («Имя лука есть жизнь, но дело его — смерть», или, говоря языком мифа, Аид и Дионис едины{17}). В «Федоне» Платона эта противоположность есть залог того, что смерть ничего не может поделать с душой (то есть с жизнью); одна исключает другую{18}. Даже Эпикур настаивал на исключительном характере жизни, хотя и делал из этого другой вывод: «Если мы существуем, смерть не существует; если же существует смерть, то нет нас»{19}. Лишь много позже европейская философия смогла определить феномен «жизнь» таким образом, что он не исключает смерть, а относится к ней как к своей составной части{20}.

Полное разделение жизни и смерти — именно это, каждый по-своему, делают Платон и Эпикур — соответствует реальности, которая отделяет живых от мертвых и находит свое отражение в мифе о границе царства Аида. Античная религия не отрицает понимание смерти как не-существования{21}; Персефона, царица подземного царства, также находится в этом пространстве несуществования. Однако мифологическая идея, лежащая в основе серамских мифов о Коре, объединяет реальность жизни и смерти.

Кажется невероятным, что столь масштабная и сложная идея возникла не в рамках античной философии (представления Платона и Эпикура на ее фоне выглядят примитивными), а в мифологии первобытных народов. Однако стоит вспомнить о том, что мифы о происхождении смерти повсюду в мире связаны с мифами о появлении обычной человеческой жизни{22}. Приведу лишь один пример: в вогульской космогонии, когда жизнь на Земле почти появилась, для полного завершения этого процесса не хватало только смерти. Необходимость смерти основана на известном соображении — без нее Земля окажется перенаселена. Только когда люди начинают умирать, «мир человеческой эпохи наконец возник и утвердился. В нем люди счастливо живут по сей день»{23}.

Образ смерти как основы жизни в мифах о Рабие-Хайнувеле является сам по себе весьма поучительным примером того, как может быть выражена мифологическая идея, которая для носителей мифологии является высшей реальностью. В историях о Рабие смерть героини — событие, с которым связывается и человеческая смерть в целом — представлено как похищение девушки. Соответствующее событие в мифе о Хайнувеле рассматривается как древнее культовое преступление. Эти два образа совпадают в рамках лежащей в их основе идеи, но связанные с ними культовые практики различны. В культовых практиках похищение девушки не инсценируется при помощи пантомимы — его символизирует особый танец, рисунок которого образует спираль. Ту же спиральную форму мы находим у ворот, которые ведут к богине подземного мира и позволяют проходящим через них сохранить свой человеческий образ.

Речь идет еще и