Россия и Япония. Золотой век, 1905–1916 - Василий Элинархович Молодяков Страница 4

«Мы должны настаивать на максимальных размерах контрибуции и территориальных уступок, но мы не должны поддаваться вульгарному мнению толпы: успех или поражение этих требований не должны тревожить нас. Если они будут удовлетворены и мы получим просимое, очень хорошо. Не получим — тоже хорошо. Нам следует пропустить это без особого внимания, если нам удастся разрешить более широкие проблемы, ценность которых в десятки и сотни раз более велика».

Передав Комура официальный русский ответ на японские условия мира, Витте занервничал и велел узнать расписание пассажирских судов, отплывающих из Америки в Европу. Он опасался, что японцы отвергнут его ответ и переговоры придется прервать. Но перед ним был достойный противник. Японский министр иностранных дел объявил, что его делегация внимательно изучила русские контрпредложения и готова перейти к их детальному, постатейному обсуждению. Значит, компромисс возможен!

В будущем отношения между нашими странами много раз будут заходить в тупик — из-за важных вопросов или из-за мелочей. Когда за них брались такие люди, как Витте и Комура, компромисс находился, хотя той или иной стороне приходилось уступать. Когда никто не уступал, наступала, как говорят шахматисты, патовая ситуация, не приносящая победы ни одной из сторон. Дипломатия есть искусство возможного, искусство компромисса. Главное — не путать твердость, необходимую при отстаивании государственных интересов, с упрямством, способным погубить любой диалог.

Иван Коростовец

Не вдаваясь в технические подробности, отмечу главное: диалог удался, хотя оказался очень трудным. Как вспоминал секретарь русской делегации Иван Коростовец, «японцы упорно твердили одно и то же. Был момент, когда спор принял довольно резкий характер и стало казаться, что японцы хотят сорвать переговоры… Барон Комура сухо заявил, что Япония не нуждается в поддержке России и что для него достаточно, если господин Витте поддержит его здесь, на конференции». Забегая вперед, скажу, что переговоры в Портсмуте стали хорошим уроком и для японского министра. Именно Комура, через несколько лет снова занявший пост главы внешнеполитического ведомства, станет одним из главных сторонников партнерских отношений с Россией.

Уверенный тон и барские, но неизменно корректные манеры Витте произвели впечатление и на японцев, и на сочувствовавших им американцев. Однако за этим фасадом скрывалась неуверенность в успехе переговоров, которые он не мог вести на свой страх и риск, а указания царя порой не отличались реалистичностью и конкретностью. Возможно, Сергей Юльевич осознал, что поражение России в войне в значительной степени является расплатой за его прежние авантюры в Маньчжурии. Во всяком случае, 14 августа он телеграфировал в Петербург министру финансов Владимиру Коковцову — еще одному из героев нашего повествования — о необходимости готовиться к тяжелой длительной войне и искать деньги за границей для ее продолжения, если японцы не примут предлагаемый максимум уступок. Эти уступки по соображениям великодержавного престижа исключали любое прямое возмещение военных убытков Японии, хотя сделать это косвенным путем Витте считал возможным. Он предлагал Комура такие варианты, как выплаты на содержание военнопленных, но успеха не имел. Япония очень нуждалась в деньгах, поэтому ее делегация проявляла чудеса упрямства.

Главным рабочим языком переговоров был французский — в ту пору основной язык дипломатии. В качестве второго языка использовался английский, как знак внимания в адрес хозяев. Американские дипломаты и тем более политики не блистали знанием иностранных языков, а в глубине души недоумевали, почему «остальной мир» не говорит по-английски. Витте и Комура соревновались в красноречии, но нередко срывались на колкости. Например, при обсуждении болезненного вопроса об интернированных русских кораблях Витте заявил, что ожидал от японской стороны большего миролюбия и искренности, а Комура порекомендовал ему руководствоваться не только чувством национального достоинства. Японский министр вел переговоры дипломатично, но настойчиво. Пока были свежи воспоминания о победах Страны восходящего солнца, он стремился получить от России максимум уступок, которых требовало разгоряченное войной и националистической пропагандой общественное мнение, но в то же время не затягивать заключение мира.

Наиболее острыми из спорных вопросов оказались железнодорожный и территориальный. Витте был особенно чувствителен к первому, поскольку его карьера до назначения министром финансов Российской империи в августе 1892 года была связана именно со стальными магистралями, а в качестве министра финансов он подчинил себе все железнодорожное строительство, и как выгодное предприятие, и как средство проведения внешней экспансии. Его любимым детищем стала не только Транссибирская магистраль, доведенная в ту пору до Читы, но и Китайско-Восточная железная дорога — кратчайший путь от Читы до Владивостока, проложенный по безлюдным маньчжурским землям, которые формально принадлежали Китаю.

Умные люди — и русские, и китайцы — советовали ограничиться этим, но неугомонный Сергей Юльевич, возжелавший стать хозяином всего Дальнего Востока, не послушался даже советов Ли Хунчжана, прозванного китайским Бисмарком. Захват Россией китайских портов Даляньвань и Порт-Артур в конце 1897 года был инициативой тогдашнего министра иностранных дел графа Михаила Муравьева, но Витте постарался извлечь из этого максимум выгод для своего министерства, потихоньку создававшего в Маньчжурии собственное «государство в государстве». Именно Витте добился того, что порту Даляньвань, получившему русское название Дальний, был предоставлен максимум торговых привилегий за счет Владивостока. Именно Витте добился огромных казенных ассигнований на строительство Южной железнодорожной ветки от Харбина — главного города КВЖД — до Дальнего и Порт-Артура, которая теперь почти целиком оказалась в руках у японцев. «Маньчжурское предприятие графа Витте, — писал в своих мемуарах министр иностранных дел Российской империи в 1906–1910 годах Александр Извольский, — бесполезное и даже опасное само по себе, являлось особенно роковым для внешних русских дел и может быть рассматриваемо как первопричина русско-японской войны».

Император Николай I гордо говорил: «Где русский флаг раз был поднят, он более спускаться не может». Это стало общеимпериалистической аксиомой. До Харбина японцы не дошли, но были не так уж далеко. Точно так же под их контролем оказалась половина острова Сахалин. Отобрать занятое у Японии можно было только военной силой, но именно этого России в тот момент не хватало.

Отдавать железную дорогу Витте не хотел — получалось, что его детище оказалось «подарком» японцам. Но, считаясь с реальностью, вынужден был согласиться на передачу той части дороги, которая уже была занята японскими войсками, то есть до станции Куаньченцзы (Чаньчунь). Еще 6 июня 1905 года на совещании у Николая II в Царском Селе военный министр генерал Владимир Сахаров философски заметил: «Решение этого вопроса будет зависеть, главным образом, от того, какая часть линии окажется во власти маршала Ояма», главнокомандующего японскими войсками. Через несколько дней министр финансов Коковцов, не склонный к авантюрам, но умевший мыслить стратегически, писал