Николай Стариков - Наполеон. Отец Евросоюза Страница 48

5 сентября произошел бой из-за обладания русским редутом на Шевардинском холме; французы потеряли около 4000–5000 человек, русские – около 7000–8000. По крайней мере выяснилось, что русские заняли позицию и собирались вступить в бой для защиты своей столицы. Кутузов выбрал небольшую равнину, орошенную Колочей и ее притоками; на этой равнине находились деревни Бородино, Горки и Семеновская. На правом русском фланге Барклай занимал деревню Бородино кавалерией Уварова и казаками Платова. В Горках стояла кавалерия и гренадеры Дохтурова. На Красной горе сооружено было то, что у русских называлось «батареей Раевского», а у французов «большим редутом». Далее следовала глубокая впадина с деревней Семеновской. Далее три батареи, так называемые «стрелы Багратиона». На крайнем левом фланге ополчение занимало Утицкий лес. Позади боевой линии, в Псареве и Князькове, находился резерв Тучкова. Русский главнокомандующий имел в своем распоряжении 70 000 человек пехоты, 18 000 регулярной кавалерии, 7000 казаков, 15 000 артиллерии и сапер, 10 000 ополченцев – всего 120 000 человек при 640 орудиях[36].

Наполеон мог противопоставить ему около 130 000 человек и 587 орудий. Против Бородина стоял Евгений с баварцами, итальянская армия, дивизии Морана и Жерара (преемник Гюдэна) из армии Даву. В центре, против большого редута – Ней с французами Ледрю и Разу, вюртембержцами Маршана и вестфальцами Жюно. На французском правом фланге, против трех стрел Багратиона – Даву со своими дивизиями Компана и Дезе. На крайнем правом фланге, против Утицы – Понятовский с поляками. Позади французской боевой линии – кавалерия Мюрата. В резерве – императорская гвардия.

Обе армии отдыхали весь день 6 сентября. Русские молились, причащались, преклонялись перед чудотворными иконами, которые привезли из Москвы и носили крестным ходом по фронту армии; русские были «печальны, ожесточены, полны решимости умереть» (Тьер). 7-го бой завязался с 5 часов утра. Он начался страшной канонадой, слышной на двадцать миль вокруг вплоть до самой Москвы. Затем началось наступательное движение французских войск. Вице-король Евгений взял Бородино. Даву вместе со своими помощниками бросился на большой редут, но здесь дивизионный генерал Компан был ранен, сам Даву сброшен с коня и контужен. Его сменили Ней и Евгений, которые взяли укрепление в штыки, между тем как Разу, из корпуса Евгения, взял «стрелы Багратиона». Было 10 часов утра. В этот момент битва могла бы быть решена, если бы Наполеон внял Нею и Мюрату, которые советовали направить энергичную атаку по лощине у Семеновского, где представлялась возможность разрезать русскую армию пополам и прорвать ее центр. Они просили у императора разрешения пустить в дело резервы. Излишнее, быть может, благоразумие заставило его отказать им в этом.

Тогда русские, в свою очередь, повели решительное наступление. Они массами бросились на захваченные французами укрепления, отбили обратно большой редут, атаковали «стрелы Багратиона», но тут были отбиты Неем и Мюратом. Последние собрались было снова взять большой редут, но смелое нападение платовских казаков и кавалерии Уварова со стороны Бородина встревожило французскую армию и заставило ее отказаться от атаки. Когда казаков прогнали из Бородина, когда получено было известие о занятии Понятовским Утицких высот, – большой редут снова подвергся бешеному нападению. Коленкур с тремя полками кирасир и двумя полками карабинеров очистил лощину села Семеновского, бросился на большой редут, изрубил там пехоту Лихачева, но и сам пал, сраженный насмерть, в тот самый момент, когда Евгений взбирался на парапет, рубя русских артиллеристов и пехотинцев. По ту сторону редута дело кончилось бешеной схваткой французских кирасир с русской конной гвардией.

Было три с половиной часа. Сбитая со всех позиций, прикрывавших ее фронт, теснимая одновременно и с фронта, и с левого фланга, – ибо французская армия образовала в это время изломанную под прямым углом линию, – русская армия отошла к деревням Псареву и Князькову, нашла здесь другие редуты и остановилась плотной массой. Генералы просили Наполеона выпустить для довершения победы гвардию, которая насчитывала 18 000 сабель и штыков и еще не вступила в бой. Наполеон отказал: он не хотел отдавать ее «на уничтожение», находясь в 800 милях от Франции. Он довольствовался энергичнейшей канонадой из 400 артиллерийских орудий по скученным массам русских. «Коли им еще хочется, всыпьте им», – говорил он. Только ночь спасла русскую армию.

Потери с обеих сторон были огромны: со стороны французов – 30 000 человек, из них 9000-10 000 убитых; со стороны русских – 60 000 человек, не считая 10 000-12 000 пропавших без вести. У французов убито было три дивизионных генерала, девять бригадных, десять полковников; раненых – тринадцать дивизионных, двадцать пять бригадных, двадцать пять полковников. Русские потери были еще ужаснее; среди убитых был и герой Багратион.

Конечно, французы одержали решительную победу: если французская армия сократилась до 100 000 человек, то русская насчитывала не более 50 000; следовательно, дорога на Москву была открыта перед Наполеоном. И все-таки зрелище поля битвы, усеянного 30 000 мертвых и 60 000 раненых, омрачало победу. Сегюр отмечает, что вечером на бивуаке не слышно было песен.

Кутузов писал Александру, что держался хорошо и что отступает единственно для прикрытия Москвы. Недомолвка Кутузова превратилась у царя в победу, о которой он и сообщил в послании к Чичагову.

Прибыв 13 сентября в деревню Фили, расположенную на одной из подмосковных высот, Кутузов держал здесь военный совет. Надо было решить: отдавать ли столицу без боя, или рисковать армией в неравной борьбе. Барклай заявил, что, когда дело идет о спасении армии, Москва – такой же город, как и остальные. Русские генералы отлично чувствовали, что этот город – не такой, как другие. Большинство высказывалось за сражение. Кутузов не счел возможным пойти на такой риск. В ночь с 13 на 14 отступление продолжалось. Русская армия обошла столицу и стала на Рязанской дороге с целью преградить завоевателю доступ к богатым южным областям.

14 сентября французы подошли к Поклонной горе, с высоты которой они могли созерцать Москву, ее Кремль, с дворцами и храмами, сорок сороков ее церквей, – город, насчитывавший 400 000 жителей. Наполеон воскликнул: «Так вот он, этот знаменитый город! Наконец-то!»

Московский главнокомандующий Ростопчин. Ростопчин был в фаворе во времена Павла I, при нем же впал в немилость и оставался в этом положении и после Павла. В своих патриотических памфлетах против Франции[37], в своей переписке, в своих воспоминаниях он является одним из наиболее пропитанных культом французской литературы русских людей, находившихся в то же время под сильнейшим влиянием предрассудков, враждебных Франции. Он выдавал себя за настоящего русского старинного закала, заклятого врага французских мод, идей, парикмахеров и учителей. Обстоятельства вынудили царя назначить Ростопчина московским главнокомандующим. С этого момента Ростопчин пустил в оборот все средства, чтобы воспламенить вверенное его управлению население к борьбе с врагом; он выдумывал разные истории про патриотов-крестьян, распускал слухи о чудесах, издавал бюллетени о победах над французами, снискивал расположение простонародья и духовенства показным благочестием, устраивал крестные ходы с чудотворными иконами, приближал к себе Глинку и патриотических писателей. Он организовал бесконечное шпионство, свирепствовал против русских, заподозренных в либеральных или «иллюминатских» идеях, против распространителей слухов, удобных для Наполеона. Он приказал окатывать водой болтунов или давать им слабительное, прогонял сквозь строй иностранцев, хваливших Наполеона; зарубил саблей одного русского, виновного в том же преступлении, сослал в Нижний Новгород 40 французов и немцев, среди которых был и актер Думерг, который описал это тягостное путешествие.

7 сентября Москва услышала ужасную бородинскую пальбу. Вечером Ростопчин возвестил о большой победе. Этому не поверили, и богачи начали выезжать. Вскоре Ростопчин пожаловался царю, что Кутузов обманул его, а Кутузов в свою очередь спросил, где же те 80 000 добровольцев, которых обещал ему прислать московский главнокомандующий. Выселение жителей пошло еще спешнее; в Москве осталось едва ли 50 000. Понимая, что городу пришел конец, Ростопчин поторопился отправить в Петербург проживавших в Москве сенаторов, чтобы Наполеон не нашел никого, с кем можно было бы начать переговоры; он ускорил отправку из Москвы дворцового имущества, музеев, архивов, чудотворных икон. Другие мероприятия его более знаменательны: он передал народу арсенал и казенные кабаки, разрешил народу вооружаться и напиваться; открыл тюрьмы и распустил по городу каторжников; вывез все пожарные трубы, которых в Москве было до 1600. Некоторые его замечания того времени лишь впоследствии стали понятны; так, принцу Евгению Вюртембергскому он сказал: «Лучше разрушьте Москву, чем отдавать ее»; своему сыну: «Поклонись Москве в последний раз – через полчаса она запылает».