Елена Прудникова - Последний бой Лаврентия Берии Страница 49

– Ах вот в чем дело… – глядя в стену за плечом Короткова, без выражения сказал Берия. – Хотя… все правильно. Руденко ведь обещал, что на меня все ежовские подвиги повесят. Впрочем, меня тут уже и в изнасилованиях детишек обвиняют, и в убийствах, и в том, что яды на людях испытывал. А убийства какие нелепые… Только вам-то зачем они всю эту чушь на уши вешают, вы же со мной об экономике вроде бы говорите… Профилактику проводят, боятся, как бы не завербовал? Ладно! – он чуть повернул голову и теперь глядел в глаза Павлу прямо и жестко: – Вы вольны верить чему угодно! За срыв прошу прощения, и желаю никогда не испытывать ничего подобного. Давайте все-таки работать…

– Я сам знаю, что мне делать, – сухо оборвал его Павел, – и прошу не указывать! Допроса сегодня не будет, вы не в состоянии давать показания. Идите в камеру…

Вот ведь тварь! Павел отказался от машины, пошел пешком – и уже добрых четверть часа стоял на мосту, глядя то на медленно текущую воду, то на приближающиеся тучи и пытаясь унять сменяющие друг друга растерянность и злость. Сердцем он страстно хотел поверить Хрущеву, но чертов разум все время подвякивал: когда два человека говорят прямо противоположное, один из них врет, и надо проверять обоих. А как проверишь? И Максим Капитоныч что-то такое говорил. А что, кстати, говорил? Пьян он тогда был сильно, но разведчик не может быть настолько пьяным, чтобы потерять память…

Поздно вечером добравшись наконец до дому, Павел постучал в дверь к соседу:

– Максим Капитоныч, поговорить бы надо.

– Заходите, Паша, – откликнулся учитель. – В чем дело? На вас лица нет… Что-нибудь на работе?

– Да не успеваю ничего… Максим Капитоныч, – решился Павел, – я должен вам кое-что сказать такое, чего нельзя говорить никому и ни при каких обстоятельствах. Я вхожу в следственную группу по делу Берии.

– Так вот откуда все эти разговоры про миллионы расстрелянных! А я-то понять не мог… А вы… – он запнулся на мгновение и, решившись, продолжил: – Вы его видели? Какой он?

– Да обыкновенный, в том-то все и дело, – махнул рукой Павел. – И не скажешь, что враг. Зверь он опытный, умеет маскироваться. Я не только его видел. И Маленкова, и даже Молотова, чай с ними пил. Только я вам всего этого не должен рассказывать, не имею права. А поговорить хочу вот по какому вопросу. Мы сейчас проверяем все, что имеет отношение к Берии, где и как он себя проявил. А вы говорили, будто отец какой-то вашей учительницы с ним разговаривал в тридцатые годы. Мне бы надо с ним встретиться. Вызывать его на Лубянку я не хочу, это по психологии неправильно, человек там напрягается, замыкается… Лучше бы по-простому, дома у них поговорить, без протокола. Поможете, а?

– В трудное положение вы меня поставили, Паша, – покачал головой учитель. – Они мне спасибо не скажут за то, что об их приключениях вам разболтал. Но ведь если я не договорюсь, то им от этого лучше не будет. Вы тогда их вызовете официальным порядком, я правильно понимаю?

– Совершенно верно. А так мы побеседуем негласно и, может статься, его имя и в деле-то фигурировать не будет. Если человек ничего не знает, зачем его приплетать?

– Делать нечего, Паша. Попробую…

…На следующий день, едва Павел пришел домой, Максим Капитоныч выглянул из своей комнаты.

– Звонила Вера Леонидовна, та самая наша учительница. Она говорила с отцом, нас ждут сегодня, если вы, конечно, сможете.

Павел подумал о том, что завтра в десять он снова встречается с Маленковым и надо бы выспаться… вздохнул, поцеловал Стефу и направился к двери.

Генерал-лейтенанту Громову на вид было около шестидесяти. Высокий, чисто выбритый, полуседые волосы коротко подстрижены, левый рукав заправлен за брючный ремень. Сначала они пили чай вместе с его дочерью и двумя аккуратными вежливыми девочками лет двенадцати-тринадцати. Про их отца Павел спрашивать не стал – он предполагал, это был тот молодой офицер, чья фотография в траурной рамке висела на стене. Наконец, когда с чаем и немудреным тортиком, который они с Максимом Капитонычем принесли в качестве гостинца, было покончено, хозяин пригласил Павла в кабинет. Потом почти минуту изучал временное удостоверение прокуратуры, выданное Короткову на время следствия, кинул взгляд на общевойсковые погоны гостя и усмехнулся.

– И пусть будет каждый в том звании, в котором призван… Это у вас единственный документ?

Майор, не говоря ни слова, протянул ему удостоверение слушателя Академии. Громов хмыкнул.

– Уже и разведка за это дело взялась, – покачал он головой, не понять, одобрительно или осуждающе.

– Прокуратура не справляется, – нашелся Павел. – Очень много работы. А МВД подключать нельзя. Вот нас и бросили туда…

– Ну что ж, приказы надо выполнять… – и снова не понять, одобряет он или осуждает решение бросить разведчиков на чекистскую работу. – Так чем могу быть полезен? Предупреждаю сразу: ничего о вражеской работе Берия я не знаю. Виделись мы с ним два раза, из них один буквально на минуту, он объявил мне об освобождении и пожал руку. Правда, в первый раз мы разговаривали довольно долго…

– Вот и расскажите об этом, – кивнул Павел. – Не надо его ни обличать, ни выгораживать. Ваша задача – изложить все максимально подробно, а уж мы решим, как ваш рассказ интерпретировать. Если в нем нет ничего, что могло бы нам пригодиться, мы вас больше беспокоить не будем, если есть – я вызову вас, и мы оформим интересующие следствие моменты протоколом. Вот и все.

– Подробно… Легко сказать! Подробности-то не к моей чести. Ну да ладно. Если я мог так себя вести, то почему бы спустя пятнадцать лет об этом и не рассказать… Значит, так: арестовали меня в апреле 1938 года. Служил я тогда в Военной академии имени Фрунзе…

…Комдив Леонид Михайлович Громов нрав имел неуживчивый. Оттого нигде и не приживался. До 1936 года он служил в Штабе РККА, потом крупно повздорил по какому-то маловажному военно-теоретическому поводу с самим начальником штаба Егоровым, обозвал его дуболомом и торжественно вылетел в Ленинградский военный округ.

– Штаб РККА недостоин такого умного человека, как вы, – сказал ему на прощание Егоров. – Вас может оценить только товарищ Шапошников. К нему и отправляйтесь.

Насмешка в этих словах заключалась весьма тонкая. Борис Михайлович Шапошников был личным неприятелем Тухачевского, могущественного заместителя наркома обороны. В 1931 году, после серьезной стычки, его убрали из начальников Штаба РККА и отправили сначала в Приволжский округ, потом начальником Академии имени Фрунзе. Но тухачевцы не хотели видеть его в Москве, и вскоре Шапошникова перевели в Ленинградский округ. Нельзя сказать, что Громов был сильно недоволен назначением – служить у такого командующего стоило столицы.

На новом месте пришлось поневоле укротить свой нрав – тишайший Борис Михайлович, никогда даже голоса не повышавший, тем не менее умел одним взглядом поставить любого подчиненного на место. В округе Громов прослужил до лета 1937 года, когда Шапошников стал начальником Генерального штаба. Уходя, тот порекомендовал его в Академию имени Фрунзе, на преподавательскую работу.

А через девять месяцев, в мае тридцать восьмого, за ним пришли. На Лубянке он узнал, что в Академии созрел огромный военно-троцкистский заговор, и он, комдив Громов, является одним из его участников. Следователь был вежлив, угощал чаем и папиросами, но линию свою гнул твердо. На третьем допросе в кабинет вошли несколько чекистов. Первым шел маленький человечек с землистым лицом, от него густо пахло перегаром. Следователь вскочил, будто подброшенный пружиной.

– Ну, как твой враг народа? Намерен он разоружиться перед партией?

– Нет, товарищ нарком! Не хочет.

Всмотревшись, Громов узнал Ежова, хотя на фотографии в газете и в кинохронике нарком внутренних дел казался куда красивее.

– Это клевета, товарищ нарком, – горячо воскликнул он. – Я никогда не был ни в какой организации.

– Я тебе не товарищ, б… троцкистская, – раздраженно оборвал его нарком. – Не хочешь разоружаться, мы с тобой по-другому поговорим…

Разговоры «по-другому» начались в тот же день. Громова избивали сапогами, палками, пороли электрическим проводом, прижигали тело папиросами. Бывали пытки и изощреннее, особенно когда его передали другому следователю – худому желтолицему латышу. Два раза после допросов Громов попадал в больницу, один раз пробыл там почти две недели. Впоследствии, сопоставляя сроки, он понял – именно этот второй раз спас ему жизнь.

Через полтора месяца такой обработки комдив сломался и стал покорно подписывать все, что ему давали, даже не читая, тем более и зрение ухудшилось. Следователь, уже третий по счету, маленький круглолицый украинец, каждый раз, посмеиваясь, говорил:

– Ну вот, и давно бы так. До чего же вы, троцкисты, упорный народ!

К середине августа дело Громова было практически закончено. На одном из последних допросов следователь сообщил ему о смерти жены – та умерла в тюрьме во время следствия, – и о том, что дочь выслали, как «члена семьи изменника Родины». Сказали и еще кое-что: ее сравнительно легкую участь он купил своими признаниями – если бы комдив по-прежнему упорствовал, Веру бы отправили в лагерь, а там «охрана молодых девок страсть как любит». Дальнейшая судьба дочери зависела от его поведения на суде. Если он будет слишком упорствовать, ее ведь можно вернуть и в ее жизни покопаться глубже. По-видимому, чекисты все-таки побаивались Военной коллегии.