Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов Страница 5

землевладельцы заявили, что не доверяют Каджарам и бояться преследования со стороны правящей династии за свои связи с русскими. Владельцы предложили, не дожидаясь карательных мер, поднять против шаха восстание и признать Россию своим новым сюзереном. Они убеждали Черняева, что со времени нахождения Астрабада и Мазандерана под контролем российского правительства, сохранилось в здешних жителях убеждение, что «рано или поздно они должны сделаться российскими подданными»[52]. Оппозиционеры были уверены, что стоит только начать восстание и все местные серкерде поддержат эту идею[53]. О существе состоявшегося разговора Черняев информировал посла Долгорукого. Последний рекомендовал консулу любой ценой удержать местных жителей от бунта и проявлений недовольства центральным правительством[54].

Спустя четыре месяца в поддержку Баба, восстал Хорасан и мазандеранские серкерде присоединились к восставшим. Нейтралитет, проявленный русским дипломатическим корпусом во время бабидского восстания, имел для России двоякие последствия. С одной стороны, было завоевано доверие нового шаха Наср эд-Дина и его первого визиря мирзы Таги хана, с другой – потерян авторитет у части населения северных провинций и туркменских степей. В пику российской политике поддержки центральной власти, английское консульство, предоставило убежище мазандеранским бунтовщикам[55].

Таким образом, политика империи, проводимая русскими дипломатами и коммерсантами в период с 1829 по 1852 г. в северных провинциях Ирана оказалась крайне неэффективной. Финансовые потери, недальновидные шаги в таможенном и транзитном вопросах, недооценка международных обстоятельств, провал социальной программы в присоединенных землях, – все это стало причиной резкого падения авторитета империи и ее влияния.

§ 2. Инициативы Российской империи по восстановлению экономических отношений в прикаспийских землях

Поражение в Крымской войне нанесло серьезный удар по престижу и авторитету российского государства на Среднем Востоке. Особенно негативно российские неудачи воспринимались на фоне очевидных успехов британской дипломатии. В то время, когда Великобритания победно завершила свою войну с Ираном (1856–1857 гг.), Россия крымскую кампанию (1853–1856 гг.) проиграла и этим подорвала доверие к собственным коммерческим структурам. Стало очевидным, что без продуманной внешнеполитической стратегии империи на Востоке, и сохранении ее большой зависимости от европейских дел, нельзя улучшить положение. Лидер славянофильской общественности Юрий Самарин после провала Крымской компании отмечал: «Мы слишком долго, слишком исключительно жили для Европы, для ее внешней славы и внешнего блеска, и за свое пренебрежение к России, мы поплатились утратою именно того, чему поклонялись, – утратою нашего политического и военного первенства»[56]. В свою очередь, утрата экономической монополии в прикаспийских провинциях иранского государства, и кризис отношений с ханствами Средней Азии, усилили интерес к этим регионам британского правительства.

Восстанавливать утраченное пришлось в непростых условиях, отказавшись от довоенного курса. Не последнюю роль в определении новой стратегии сыграла смена политического руководства в Российской империи. На престоле Николая I сменил Александр II, человек и политик совсем иного склада. Воспитанный в недрах николаевской системы, он тем не менее на многие исторические события и общественные явления смотрел отнюдь не глазами отца. Довольно точно его политическое, да и человеческое кредо, охарактеризовал историк Л. М. Ляшенко. Он писал: «Александр Николаевич являлся эволюционистом, и ради постепенного, но непрерывного движения вперед был готов поддерживать либо либералов, либо консерваторов, то есть всех, чьи позиции в данный конкретный момент жизни России наиболее соответствовали, с точки зрения монарха, историческим реалиям»[57]. Стремление императора избегать какого-либо крена в политике обусловило его готовность к компромиссу и определенную осторожность в выборе внешнеполитических методов. Этот вывод подтверждается и личным наблюдением военного министра Д. А. Милютина, который отмечал в своих дневниках, что «у государя часто проявляется прекрасная черта характера: он великодушно делает уступки, жертвуя своим самолюбием, когда признает это нужным для пользы государственного дела. У него много мягкости и гибкости в характере и образе действий»[58]. Такое отношение не всегда шло на пользу государственному строительству, поскольку Александр нередко поступал так, как ему советовали жена, канцлер Нессельроде, граф Шувалов, тот же Горчаков. Вместе с тем он принимал советы и более трезвых политиков, таких как сам Д. А. Милютин, М. Т. Лорис-Меликов и др. Поэтому говоря об осторожности, мы имеем в виду взвешенность принимаемых решений, а не бесхарактерность и безволие монарха, как это могло показаться на первый взгляд. Подавление мятежа в Польше (1863–1864 гг.), война на Балканах (1877–1878 гг.), устройство в устье Амура Николаевского поста (1850 г.) с распространением своего влияния на все Приамурье – яркое тому доказательство. Ведь против присоединения Приморского края выступали Нессельроде и военный министр Чернышев, полагая, что данный шаг обострит отношения с Великобританией и вызовет пограничные трения с Китаем[59].

Прежде всего, было решено восстановить экономические позиции в северо-иранских провинциях и по возможности расширить российское присутствие за пределы «сферы русского влияния». Это стало возможным в связи с очередными попытками шахского правительства модернизировать хозяйство. В отличие от «николаевского» периода, когда императорские власти намеренно отказывались от участия в развитии туземного производства (тяжелая индустрия), теперь участие специалистов из России в организации фабричного производства стало поощряться. Был в определенной степени использован опыт британской дипломатии.

В 1856 г. иранский Поверенный в делах в Санкт-Петербурге Мохаммед хан нанял в Звенигороде, Москве и Смоленской губернии 8 человек мастеровых для строящейся в Тегеране казенной фабрики. Кроме того, в России было закуплено бумагопрядильное оборудование[60]. Два года спустя в Иран выехали специалисты чугунного литья (А. Молодкин и С. Андреев), медного производства (С. Молодцов и Ф. Степанов), сахароварения (В. Савицкий) и писчебумажного дела (А. Тучкин). Шелкомотальное производство должна была налаживать бригада из 9 мастеров и подмастерьев из Москвы и Финляндии во главе с М. Николаевым[61]. Во всех контрактах, заключенных русскими мастерами с иранским правительством, отмечалось обязательство не только познакомить местных предпринимателей с европейскими современными технологиями и наладить производство по данным отраслям, но и подготовить за 2–3 года национальных специалистов.

Другим направлением экономической политики стала организация прочной транспортной инфраструктуры на Каспийском море. Основы для ее расширения возникли в 1857 г., когда были объединены два пароходных общества: «Русалка» и «Меркурий». Новое предприятие под названием «Кавказ и Меркурий» приступило к перевозкам пассажиров и грузов. В 1861 г. учредитель пароходства Н. А. Новосельский чтобы интенсифицировать товароперевозки с побережья Каспия в Россию и Европу через Астрахань ввел страхование грузов в пути, а также предложил организовать специальные рейсы для богомольцев, совершающих хадж. Путь пролегал от Астрабада, Мешедессера и Энзели через Астрахань по Волге до Царицына, далее по железной дороге до реки Дон, а оттуда водным путем через Таганрог, Азовское, Черное, Мраморное море в Александрию[62]. В том же году для перевозок пассажиров и грузов по Волге от Астрахани до Твери было учреждено пароходное общество «Самолет». В надежде привлечь иранских купцов для отправки грузов на Нижегородскую ярмарку на пароходах имелись особые кухни, а на некоторых особые каюты для «магометан». Объявления о начале судоходства были распространены в Астрабаде в сентябре 1861 г.[63]. Затем аналогичные предложения поступили как от пароходных товариществ («Польза», «Соединенное общество пароходства», и др.), так и отдельных судовладельцев. Суда типа пароход-шхуна «Русь Православная», «Гельма» и т. п. имели то преимущество, что могли швартоваться в Энзелийском заливе и обслуживать Энзели, Ленкорань, Астару[64]. Мелея год от года, Энзелийский залив становился все более непригоден для кораблей с большой осадкой. В целом путь от иранских берегов по Каспийскому морю и Волге с заходом в Казань, Саратов, Пермь, Рыбинск, Нижний Новгород, Тверь обслуживало к 1862 г. 228 пароходов, паровых буксиров и шхун. Как явствует из реестра Астраханского адмиралтейства, только судно «Два брата» принадлежало не российским предпринимателям, а английскому гражданину Тэту[65]. В 1871 г., воспользовавшись желанием шаха пройти по водам залива на паровом судне, наконец удалось договориться с губернатором Гиляна Муин уль-Везаре об углублении фарватера, и пропуске русских судов на внутренний рейд Энзели[66].

Помимо астраханского пути, дипломаты предложили реанимировать транзит через Закавказский край. Открытый в 1852 г. по специальному разрешению императора, этот транзит не стал альтернативой пути по турецким землям и окончательно зачах к окончанию Крымской войны. Инициатива его возрождения принадлежала консулу в Гиляне И. Зиновьеву. Он убедил местных купцов отправить свои товары пароходами общества «Кавказ и Меркурий» не через Астрахань, а через Энзели на Баку и далее на Тифлис и Поти. В качестве аргумента в пользу кавказского транзита консул приводил следующие факты: невозможности зайти кораблям на внутренний рейд Энзелийского залива; сложности с использованием сразу двух видов транспортных средств (пароходы и железная