Елена Прудникова - Последний бой Лаврентия Берии Страница 60

– Да, но зачем им все это? – упрямо повторил Берия.

– Плохо, что ты не понимаешь. Я тебя учу, учу, а воз и ныне там. Ты ведь знаешь, на этом пленуме мы приняли закон о выборах?

– Сам за него голосовал, – удивился Лаврентий. – Хороший закон.

– Самый демократичный в мире. И осенью мы проведем всеобщие, равные, тайные и прямые выборы в органы советской власти. И как ты думаешь, многим из региональных руководителей народ даст мандаты своих представителей? Немногим, поверь, – он заметил протестующее движение собеседника и жестом остановил его: – По себе не суди, я знаю, что говорю. Мы на самом деле собираемся передать власть Советам. Это не громкие слова.

Берия поднял голову и молча удивленно посмотрел на Сталина. Тот усмехнулся.

– И в первую очередь, конечно, Совету Народных Комиссаров…

Вот теперь все было понятно. Вывести Совнарком из-под власти ЦК – за это стоило побороться. А Советы… они с поклоном отдадут власть Сталину, кому же еще?

– Весной мы попытались избавиться от них партийными методами, – продолжал тем временем вождь. – Не вышло. Большая часть сумела сохранить свои посты. У нас была надежда на выборы в Советы. Мы думали, они выступят против избирательного закона, приготовились вчера дать бой.[77] Но эти товарищи, как видишь, пошли другим путем. Я знал, они будут бороться за власть насмерть, но я и вообразить не мог, что они придумают такое… Понял, наконец?

– Ах вот в чем дело… Мы не сможем провести демократические выборы в обстановке массового террора, иначе народ сметет партию и нас вместе с ней. Чтобы этого не произошло, нам придется проводить такие выборы, чтобы у власти остались те же люди. Умно придумано… Интересно, кто это в нашей партии такой умный. Я бы с ним побеседовал… – Берия говорил очень медленно, взгляд его стал сосредоточенным, а голос глухим и тяжелым. Сталин взглянул на него быстро и удивленно и на мгновение улыбнулся.

– Вот ты какой на самом деле… Ты не стальной, ты каменный, как наши горы. Если я найду этого человека, обещаю, ты с ним побеседуешь. Но нет, Лаврентий, даже это слишком хорошо. Все еще хуже. Если Политбюро даст региональным секретарям санкцию на террор, то мы окажемся повязанными с ними кровью тысяч людей. Нас заставят взять на себя ответственность за эту кровь, и таким образом эти мерзавцы навсегда получат над нами власть. Так они думают… – Сталин тяжело улыбнулся. – Пусть думают. Они не учитывают одного: не только Гитлер кое-чему научился у меня, но и я кое-чему у него научился. Ты не мешай своим чекистам разматывать заговор в партии, Лаврентий. Не надо…

Берия провел рукой по лицу. Происходящее напоминало неприятный сон и совершенно ему не нравилось. Чайник, запевший на плитке, вернул его в реальный мир. Берия поднялся и, пока заваривал чай, успел привести в порядок смятенные мысли. Мешать органам искать врагов внутри партии он, пожалуй, и вправду не станет. Большинство старых грузинских партийцев заработали себе не по одному смертному приговору, так что жалеть их нечего… Письмо Эйхе – другое дело. Конечно, к Сталину требовать репрессий он не пойдет, но если будет соответствующее указание по всей стране, глупо не воспользоваться. В республике немало врагов, которые проходят только по агентурным разработкам, много и таких, на которых недостаточно улик для суда. Надо только очень тщательно все проконтролировать. Избавляться следует в первую очередь от сепаратистов, они опаснее всех, затем от самых непримиримых националистов и от троцкистов. Вся эта публика только и ждет момента, чтобы ударить, и нельзя накануне войны оставлять их у себя за спиной.

– Как с войной? – спросил он, поставив на стол чайник и стаканы. – Когда ждать?

– Вот чем ты мне нравишься, Лаврентий, так это редким сочетанием идеализма и здравого смысла, – засмеялся Сталин. – Ты любую вещь пристраиваешь к делу, даже террор. В этом году уже поздно. Чтобы успеть до зимы, Гитлер должен был заключить союз с Польшей еще весной и начать войну не позднее середины июня. Поэтому год передышки у нас есть, а может быть, и больше. Теперь, не имея поддержки своим планам внутри СССР, Гитлер еще очень подумает, куда сначала обратить зубы и когти: к востоку или к западу…

Сталин говорил еще долго, в основном о внешней политике. К главной тяжелой теме они больше не возвращались. Лишь прощаясь, вождь внезапно стремительно обнял Берию и сказал:

– Запомни, Лаврентий. Если террор все же начнется, не вздумай встать у него на пути. Контролировать органы можешь как угодно тщательно, но ты обязан выполнять то, что приказывает партия. Твоя главная задача прежняя – остаться живым…

С того разговора прошел год. Если быть точным, то год и полтора месяца. Берия, как и велел ему Сталин, не совался особо в чекистские дела. Впрочем, механизм чисток, заданный верхушкой НКВД, и не оставлял такой возможности ни ему, ни даже наркому внутренних дел Грузии. Все решалось на местах, именно оттуда шли заявки, там оформлялись дела, работникам местных органов были адресованы и руководящие указания Ежова. Они в Тбилиси занимались настоящими врагами, а что творилось в районах, зависело исключительно от районного начальства. Об этом Лаврентий предпочитал не думать, да у него и не было времени на размышления – хозяйство республики не позволяло отвлекаться. Тем более дело надо было ставить с упреждением, чтобы работа шла и тогда, когда он уйдет. Он прекрасно понимал, при таком количестве вакансий в союзном аппарате из республики его выдернут очень скоро.

В августе 1938 года, когда Берия был в Москве, его пригласили к Сталину. На этот раз они встретились на ближней даче и беседовали не в комнате, а в саду, но вождь все равно говорил по-грузински.

– Вот и дошла очередь до тебя, – сказал он. – Собирайся в Москву, принимай наркомат.

– Какой? – спросил Лаврентий.

Нет, конечно, мечтать о строительстве или, в крайнем случае, о нефтяной промышленности не запрещено, однако не приходится. Черная металлургия? Наркомат путей сообщения? Или… Занятый этими мыслями, он сначала не осознал, что именно сказал Сталин. А осознав, остановился, словно на стену налетел:

– Нет! Почему я? Я десять лет был на этой каторге, неужели мало?

– Десять лет на каторге – это немало, – Сталин говорил тяжело, слова падали как капли расплавленного металла. – Я понимаю, почему ты не любишь эту работу. Ты, с твоим характером, и так на каждом шагу плодишь себе врагов, а здесь еще и друзья начинают смотреть косо. Я понимаю.

– Не поэтому! – от внезапной обиды Лаврентий стремительно повернулся, уронил пенсне, поймал его, но снова надевать не стал. Он не хотел видеть глаза Сталина. Если бы еще можно было не слышать его голоса…

– Так почему? – медленно и все так же тяжело спросил вождь. – Говори правду!

Лаврентий поднял голову.

– Из чисто личных соображений, – отчеканил он. – Непростительный эгоизм. Эта работа убивает во мне человека![78]

– Да, это серьезное возражение, – помолчав, произнес Сталин. – Почему ты называешь это эгоизмом, Лаврентий? Такого человека, как ты, надо беречь. Ну что ж, выбирай. Черная металлургия, нефтяная промышленность, связь. Для начала заместителем наркома, там посмотрим, как справишься. Все-таки СССР – не Грузия.

Он замолк окончательно, рассматривая сорванный цветок. Берия не ожидал, что вождь так легко согласится. Что-то здесь было не то, странное и непонятное. И молчание это было непонятным. Почему НКВД? Ясно, Ежов не справился, но неужели его некем заменить?

– Что случилось? – спросил он.

– Тебя это не касается, – сухо ответил Сталин. – Я принял твои возражения.

– Товарищ Сталин, – внятные аргументы на ум не шли, и Берия только и смог сказать: – Простите… Это было слишком неожиданно. Я… Ежов сильно не справился?

– Это хорошо, что тебе стыдно. Я придумал это назначение не для того, чтобы власть показать. Непонятные дела творятся в НКВД.

– Ежов не удержал наркомат?

– Ты был прав, – неохотно ответил Сталин. – В мае мы подвели итоги кампании по очистке общества. Оказалось больше, чем мы думали. Около ста пятидесяти тысяч человек по первой категории.

Берия остановился, чуть подумал:

– Должно быть больше. В одной Грузии их не меньше пяти тысяч, и это при том, что мне наверняка не все докладывают.

– Мы тоже подозреваем, что Ежов показывает нам не все данные. Кроме того, какое-то количество человек, и немалое, он расстрелял по ходу других операций.

– А как со злоупотреблениями? – стараясь быть бесстрастным, произнес Берия.

Сталин взглянул на него искоса, но внимательно.

– Так и знал, что ты спросишь. Нам приходят письма о злоупотреблениях из некоторых областей. Мы их тщательно проверяем, несколько начальников управлений уже арестовали, и нянчиться с ними никто не станет, расстреляем, как бешеных собак. Но в целом…