Ватерлоо. История битвы, определившей судьбу Европы - Бернард Корнуэлл Страница 64

лучи. Конное воинство близилось, пока не подошло настолько, что, казалось, сама земля задрожала от громового топота. Можно подумать, ничто на свете не устоит перед напором этой жуткой движущейся массы. То были прославленные кирасиры… отличившиеся в большинстве европейских сражений. В самое короткое время они были уже в двадцати метрах от нас, крича: Vive l’Empereur![26] Прозвучала команда: «Встречать кавалерию приготовиться!» Весь передний ряд встал на колено, и строй ощетинился сталью, которую держали твердые руки, готовые встретить разъяренных кирасиров… Французская кавалерия атаковала превосходно, но наш прицельный огонь поверг наземь коней и всадников, и вскоре в их рядах произошло крайнее смятение… Вновь и вновь различные кавалерийские полки – тяжелые драгуны, уланы, гусары, карабинеры – тщились сломить наши стальные ряды.

Часть французской конницы была вооружена карабинами – короткими гладкоствольными мушкетами, из которых они стреляли в солдат каре, но Гронау писал, что пользы им от этих выстрелов было немного, а перезарядить карабин во время боя не удавалось, в то время как для «красных мундиров» перезарядка считалась одним из основных навыков. «Наши солдаты, – вспоминал Гронау, – получили приказ не стрелять, пока масса солдат противника не окажется вблизи». Даже из самого неточного мушкета не промахнешься, стреляя в кавалерийский полк с двенадцати шагов. И еще солдатам приказывали стрелять в лошадей, потому что упавшая раненая лошадь становилась помехой для других всадников. «Прискорбно наблюдать агонию несчастных лошадей!» – говорил Гронау. И мушкетный огонь делал свое дело. Размеренные, неослабные, безжалостные залпы сводили кавалерийскую атаку на нет. Гронау писал:

Мушкетный огонь поверг наземь множество лошадей и произвел неописуемое смятение. Кони первой шеренги кирасиров, невзирая на усилия всадников, встали столбом, в мыле, дрожа, в каких-то двадцати метрах от наших каре и противились всяким попыткам направить их на сомкнутый стальной строй.

Стрелки в зеленых мундирах тоже стояли в каре. Штуцер короче мушкета, поэтому его штык длиннее, около 60 сантиметров стали. Стрелок Джон Льюис смотрел, как подходят кирасиры, «все закованные в броню». Это Гронау мог считать, что стрелять из карабина бесполезно, а вот Льюис с ним бы не согласился:

Мы собрались и построились в каре, когда они уже были в десяти метрах от нас. И тут они увидели, что ничего поделать с нами не могут. Они стреляли в нас из карабинов и уходили обратно. В этот момент моего товарища справа прострелили насквозь. Кровь побежала ему на живот и на спину, как у свиньи с перерезанным горлом. Он упал на бок, я окликнул его, но он сказал только: «Льюис, мне конец!» – и тут же умер. Все это время мы вели непрерывный огонь по Императорской гвардии, пока те отступали. При этом французы часто возвращались обратно и стреляли в нас. Я как раз заряжал свой штуцер, когда один из таких выстрелов угодил прямо в него, пятью сантиметрами выше левой руки. А я правой рукой забивал пулю, и вот я сломал шомпол и погнул ствол, так что пулю было уже не забить. И как раз в это время… прилетело 9-фунтовое ядро и сержанта нашей роты разнесло надвое. От меня до него было не больше трех рядов, так что я бросил мой штуцер и подобрал сержантский.

Гронау сравнивал наступающую кавалерию с морской волной. И как волна разбивается о берег, кавалерия налетела, рассыпалась и отступила. Как только конница ушла с вершины гребня, канониры союзных войск выбежали из каре и вновь открыли огонь. Капитан Мерсе зарядил двойной, картечь поверх ядра. Кавалерия перегруппировалась в каких-то 50 метрах и снова атаковала. Тогда капитан вновь скомандовал: «Огонь!»

Эффект был ужасающий. Почти вся первая шеренга разом попадала, а ядро, улетев вглубь колонны, произвело хаос на всей длине своего пути… Наши пушки трудились изо всех сил… Те, кто бросился вперед через груды человеческих и конских тел, выиграли всего несколько шагов, чтобы, в свою очередь, свалиться наземь и добавить трудностей тем, кто шел за ними. Вслед каждому орудийному залпу люди и кони падали, словно трава под косой.

И все же французы напирали, проникали в промежутки между каре, где их доставал мушкетный огонь. Во время кавалерийской атаки каре союзников находились в относительной безопасности. Дело в том, что, пока конница штурмовала каре, французская артиллерия молчала, но как только конница отступала, вражеские пушки начинали пальбу, а пехота не могла залечь, потому что вражеские всадники отступали недалеко и не уходили с вершины гребня. И тогда на каре летели ядра и бомбы. А еще французы подтащили конную артиллерию и расположили ее на переднем краю плато, так что эти пушки вскоре присоединились к обстрелу. Снова приведем свидетельство Джона Льюиса:

Человеку, что стоял слева от меня, отстрелили 9-фунтовым ядром левую руку чуть выше локтя. Он повернулся, вцепился в меня правой рукой, его кровь залила мне штаны.

Сержант Том Моррис вспоминал, что вместе с конницей прибыли несколько французских канониров. Они развернули британские пушки и принялись стрелять тем, что называли шрапнелью – по сути, той же картечью.

Наше положение стало кошмарным. Под вражеским огнем наши падали дюжинами. В это же время как раз перед нами упала большая бомба. Пока горел фитиль, мы думали о том, скольких из нас она погубит? Когда она взорвалась, убитыми и ранеными полегло 17 человек.

Прапорщик Гронау был в ужасе от того, что творилось внутри каре.