Портрет неизвестного с камергерским ключом - Анна Всеволодова Страница 67

Он поглядел на нетопленную печку и, изодрав записку, обратил её в пыль.

– Удивляюсь превратности счастия. Только ещё проливала днём и ночью горькие слёзы и хотела заключиться с вами в одном гробе, нынче убеждаюсь, что страшилищу, угрожавшему вам новыми бедствиями, не властвовать долго.

– Аминь, – отвечал Волынской и обратил взгляд свой к оставшемуся в разорённом киоте, лишённому драгоценного оклада, образу.

В глазах его перемешивались благодарность с тревогою, горечь с надеждою. Долго стоял он так неподвижно, потом оборотился к Налли и улыбнулся.

– С тобою самое уединение не покажется мне печальным. Сладкие плоды согласия никем не отъемлемы, а об их приятности тоскуют и пребывающие на престолах. Помнишь ли, друг мой, тот день как Кубанец доложил, что я зван государыней докладывать? Помнишь ли твои тёмные слова, которые породил вид ледяного дома? Теперь на месте, где он стоял, цветут яблони. О чём шепчут они тебе?

– Пока не умею различить слов их, но всей душой верю – в них нет ничего печального.

Здесь мы оставим Волынских, не будем более докучать им, и вернёмся к портрету с камергерским ключом. Он долго стоял в мастерской художника, пока тот не докончил его, вынув из-за груды новых заказов. Хойзер желал хоть что-нибудь за него выручить. Сделать это ему в конце концов удалось, причём очень удачно, не упоминая имени опального кабинет-министра.

Часть III

 «Набрала ворона пёрышек от прочих птиц.Убралась всеми снизу-вверх без мастериц.Величаться начала сею пестротою,Презирая птичек всех в том пред собою».  

Вирши Тредьяковского казались Налли как нельзя к ней пригодны. «Благодарение Создателю, Артемию Петровичу не краснеть перед двором и друзьями. Того, что доводится терпеть перед своим семейством вполне довольно», – думала она. Каково признать матушкой братца-писаря? Есть отчего подосадовать Анне Артемьевне: «Обыкновенно от таких метаморфоз добра ждать не приходится, сменивший вдруг обличье слуги на платье господина, истинно таковым, в душе своей, стать может за редкость. Чаще же зол, надменен, дерзок, важен, гневлив бывает, и тем думает казаться величав, а кажется болван». Любимица отца, много раз слыхавшая от него уверения, что любви детей не променяет ни на какую привязанность, делившая с ним многие его заботы, мысли, планы разве могла она видеть что-либо кроме своего оскорбления.

Первые дни счастия с вновь обретённым родителем мелькнули, острая радость затихла, пелена, застилавшая взоры, растаяла. Она отвержена в угоду молодой жене. Всегдашние отцовские ласковые слова «сердце мое, Аннушка», «радость моя, Анета» похожи на подачки, кидаемые из одной жалости. «Возможно ли столь быть слепою»? – думает Анна. Теперь тайна Налли представляется ей всегда очевидною. Вспоминается возвращение отца из Немирова, званый обед. Друзья славят успех в сношениях с графом Остейном, с дипломатами Порты, делятся новостями, мечтают о новых проектах. Отец весел, по обыкновению своему, находит слово для каждого, не забывает клиентов своих, обращается к де ля Суде, Гладкову, Родионову. Говорит к Кущину:

– Отчего ты мало так всегда обедаешь, Фрол? Ведь ты не жаворонок, не соловей, хоть и голосист. Для чего же клевать по-птичьи? Я было ласкался, что ты хоть немного подрос и окреп.

Кущин краснеет, бормочет какие-то уверения, что он подрастёт и окрепнет, приложит к тому всё усердие, хватает вилку с горячностью новопроизведённого офицера, впервые выхватывающему шпагу на врага в глазах своего начальства. Однако, пыл боя быстро сменяется постыдным отступлением.

Волынской говорит с другом своим графом Платоном, но оказывается, замечает за Фролом и снова к нему:

– Нет, Фрол. Долее я ждать не стану – сегодня же пошлю за Дитрихманном.

Фрол бледнеет, роняет вилку. Лицо его выражает отчаянье. Он делает движение, будто собирается вскочить из-за стола и кинуться умолять отца, но не в силах двинуться с места.

– То смертный приговор мне, Артемий Петрович, – отвечает он и слёзы капают ему в тарелку. Всем жаль милого, доброго юношу, которого готова посетить незваная свирепая гостья. Обед кончается невесело. Отец подходит к Фролу, берёт его руку. Как она мала, слаба, как дрожит, заглядывает в глаза – сколько в них преданности – хоть на костёр, какая нежная заботливость. Бог знает, что ещё сокрыто в их чудной глубине.

– Не отправить ли тебя на Олонецкие воды или с вице-канцлером в Голландию на месяц другой? Вице-канцлер голландскими водами много доволен.

– Прошу вас, Артемий Петрович, позвольте умереть подле вас.

– Как не позволить, Фрол? Позволяю, но только не теперь. Послужишь мне, после меня – Петру Артемьевичу, проведёшь здесь лет шестьдесят ещё, а там, коли Богу угодно, изволь, можешь и умирать.

– Всё будет, как вы приказываете, – отвечал Фрол, – мне бы только о докторах не слыхать – от них одно огорчение.

Отец обещает не звать к Фролу без согласия его лекарей. Тот радуется, благодарит, бежит собираться на верховую прогулку.

– И не смей целыми днями над бумагами сидеть, – напутствует его отец, – чтобы на всякой прогулку был при Петре Артемьевиче.

Или другое воспоминание. Первые дни Филипповского поста. Отец вернулся из поездки в Вороново. Форейторы прыгают наземь, распахивают дверцы. Отец ступает наружу и – как сие понять – подаёт руку своему секретарю Кущину. Тот выходит из кареты, опираясь на неё. Ужели ему так нездоровится? Отчего тогда не отправился в своё жильё? Впрочем, он уже отнял руку, идёт за отцом в дом. Василий Гладков зовёт его заниматься новыми реестрами.

– Не теперь, устал, после, – отвечает Кущин старшему секретарю. Тот удивлён, смотрит на своего патрона. Отец смеётся. Он очень весел, глядится помолодевшим лет на десять, ласково здоровается с ней. Она вглядывается в него – таким счастливым не упомнит.

– Вы чем-то обрадованы, батюшка?

– Снова дома, Аннушка – разве того мало?

– Господин Кущин теперь секретарём не служит, – отвечает отец Гладкову – он мой обер-адъютант. Возьми себе младшего Курочкина пока, если не справляетесь с де ля Судою. Скоро и Родионов из ревизий вернётся