Елена Прудникова - Последний бой Лаврентия Берии Страница 68

– Ребенку сколько лет? Где он находится?

– Когда взяли, было два месяца. Находится с матерью в тюрьме.

Берия выругался и взялся за следующее письмо, потом еще за одно…

«Дорогие Л. П. и Г. М.

Прошло уже более года, а меня все еще беспрерывно допрашивают. Приводят умопомрачительные показания разных лиц. Многие сидели в холодильнике и лгут, кто как может…

…Все это время мне ставили большое количество вопросов – странных, нелепых и просто провокационных…

…Сколько вранья, клеветы и грязи написано на бумаге. Они, очевидно, должны взять отказные протоколы от людей, который врали и клеветали. Иначе как можно оставить бумаги с такими записями…

…Еще раз прошу о жене и ребенке. Верните их домой. У жены здоровье плохое, а ребенку нужен воздух. Иначе можно погубить и ее, и моего дорогого единственного сына. Прошу Вас, помогите мне в этом…»

– А это еще что? – удивленно поднял брови Берия, читая приписку к последнему письму.

«Л. П., записку, которую я написал Вам, оставьте у себя…»

Вместо ответа Кобулов положил перед ним на стол несколько листов бумаги. На каждом штамп его секретариата, адрес: МГБ, лично т. Игнатьеву. «Товарищи Берия Л. П. и Маленков Г. М. ознакомлены».[86] Подпись Берии и дата.

Добрых полминуты Берия молча смотрел на листки, потом разразился такой руганью, что даже Кобулов, кажется, удивился.

– Этот Рюмин… он нормальный?

– А что тебя удивляет? Ты думал, он отправит письма по адресу?

– Нет, этого я не думал. Но дойти до такой наглости…

– А чем они рисковали? Кто мог предполагать, что мы не дадим игнатьевской команде времени на передачу дел и они не успеют почистить свои сейфы? А Витька на допросах может показывать что хочет: он скажет, Рюмин отопрется, разбирайся, кто из них врет, – Богдан махнул рукой. – Изображает из себя ненормального. Освидетельствовать я его не собираюсь. Пусть отвечает.

– Ты с ним говорил?

– С Рюминым? – удивился Кобулов. – Конечно.

– С Виктором! – рявкнул Берия. – Не притворяйся, будто не понимаешь!

– Нет, – глухо ответил Богдан.

– Почему?

– Ты курировал органы, ты его и вызывай! – внезапно вспылил Кобулов. – Хочешь на меня свалить? Нет уж, объясняйся сам, почему ты полтора года не интересовался делом арестованного министра госбезопасности и почему вообще допустил такое в МГБ.

– Хорошо, – кивнул Берия. – Объяснюсь.

– Только боюсь, что все хуже, Лаврентий. Не сможем мы ни объясниться с ним, ни освободить.

Берия поднял голову, вглядываясь в серое от бессонных ночей лицо Богдана. Да, отвык он в Германии от настоящей работы… Эта мысль мелькнула и пропала, ибо вид у Кобулова был, мягко говоря…

– Что еще случилось? – он поднялся и подошел к Богдану вплотную, глаза в глаза.

– Скажи, пожалуйста, у нас существует высшая мера за антисоветские разговоры?

– Ты о чем? – удивился Берия. – Заболел?

– Три дня назад я смотрел дело маршала Кулика. Того, недавно расстрелянного. Так вот: создается впечатление, что его расстреляли за антисоветские разговоры. Других материалов в деле нет. Вот и вопрос: или Витька рехнулся на пару с Военной коллегией, или кто-то изъял из дела все эпизоды по измене Родине. И не только по этому делу, но и по некоторым другим.

– А по «ленинградскому»?

– Смотри-ка, ты еще мышей ловишь! – горько усмехнулся Кобулов. – Лучше поздно, чем никогда. В том-то и дело, что и по «ленинградцам» тоже. Изъято всего ничего, пара десятков протоколов, я нашел дырки лишь потому, что искал. Но мне это очень не нравится: похоже, кто-то зачищал концы. Если Абакумова посадили, чтобы отомстить, – это одно. А если для того, чтобы МГБ руки обрубить, – совсем другое. Кроме того, часть тех, кого Витька придерживал на следствии, очень быстро выпихнули в лагеря – впечатление, что с той же целью: сдать дела в архив и забыть. Надеюсь, ты помнишь ежовское наследство?

Еще бы не помнить. Когда Берия пришел в органы в тридцать восьмом, во многих делах были такие же зияющие дыры. И только когда после кропотливой работы выяснили, что было на месте уничтоженных протоколов, Берия понял, как прав оказался Сталин и как близко они тогда стояли к перевороту. Если это так и сейчас и если Виктор раскопал заговор, то его нельзя не только выпускать, но даже допрашивать один на один, чтобы не спугнуть заговорщиков. Да ему даже улыбнуться на допросе нельзя – одна улыбка, и до завтра он может не дожить.

– Собирай материал на Игнатьева, готовь арест, – сказал Берия. – Абакумов и его ребята пусть пока сидят. Ничего с ними не станется, потом извинимся, скажем, такой была оперативная необходимость.

– А как их держать, если дело развалилось?

– Я найду что сказать, – фыркнул Берия. – А ты потом прокомментируешь. Мы с ним после войны все время ругались. Смелый он очень стал, пер вперед, как танк, мне своей бдительностью все время мешал работать. Вот и шепнешь кому надо, якобы я с ним старые счеты свожу.

– Может, жену выпустить? – неуверенно спросил Богдан..

– И жена пусть посидит. Чем она лучше других? Другое дело, что закон этот давно отменять надо. Ничего, два года терпели, потерпят еще два месяца…

Берия назначил встречу с Абакумовым через день. Не так и не о том ему хотелось бы говорить с Виктором, о чем он собирался, но присутствие нескольких заместителей и начальников управлений сковывало, словно кандалами: среди них находился как минимум один человек Игнатьева, а может быть, и не один. Нельзя, чтобы те, кто стоит за бывшим министром, поняли его истинное отношение. Ошибка здесь слишком дорого стоила.

Снова тот же кабинет на Лубянке, что и пятнадцать лет назад, тот же невысокий столик и два кресла. Однако теперь Берия остался на своем месте за столом. Он сидел и молчал, глядя на человека перед собой. Сперва он решил было, что перепутали и привели не того арестованного, и лишь вглядевшись профессионально, догадался по еще сохранившимся приметам – того самого. В этом изможденном до последней степени человеке невозможно было узнать статного красавца генерала. Какие бы между ними ни были отношения, держать его в тюрьме без вины даже лишний день – преступление. Лишь теперь он понял окончательно, что происходило в МВД в последние полтора года, а заодно и каким подлецом себя выставляет – а что поделаешь?

Лаврентий раскрыл папку и сухо, холодно стал задавать обычные рутинные вопросы по делу. Абакумов отвечал, не глядя на него, так же сухо и равнодушно. Ни на что не жаловался и ни о чем не просил. Наконец они закончили. И тут сзади к Виктору подошел Богдан и положил перед ним на стол письма, спросив:

– Это вы писали?

– Я, – безразлично ответил тот.

– Вот вам бумага. Пишите заявление: когда и при каких обстоятельствах вы написали эти письма. Вам их показывали на допросах?

– Показывали…

– Что говорили?

– Что адресаты ознакомились и вернули их обратно. И никто мне не поможет, а будет так, как захочет Рюмин.

– И это тоже пишите.

– Зачем?

– Не пересылать письма, адресованные членам правительства, конечно, небольшое преступление по сравнению с теми, которые здесь совершались, но и оно должно быть расследовано.

– Что ты врешь! – внезапно задохнулся Абакумов. – Их обратно пересылали, я сам печати с подписями видел! Предали, а теперь…

И умолк: Берия поднял голову, оборвав его одним взглядом.

– Эти закорючки что, так трудно подделать? Задаешь тут детские вопросы. Мало сидел? Пиши!

И Виктор сразу погас. Неловким деревянным движением он взял перо и принялся писать. В самих движениях ничего удивительного не было – несколько последних месяцев его держали в наручниках, вывернув руки за спину, круглосуточно. А вот то, что он так и не восстановился за полтора месяца нормального содержания – это очень плохо. Похоже, традиционное «подлечим» растянется не на один месяц, если вообще получится.

Один только Берия видел, как, забирая у Абакумова заявление, Богдан еле заметно сжал его руку. Не удержался, хотя и знал – нельзя.

Безразличные глаза арестованного тут же набухли слезами, слезы покатились по щекам.

– Лавретний Павлович, – выдохнул он, – ну будьте же человеком. Если я в чем перед вами виноват, то вы меня уже так наказали, что дальше некуда. Я никогда не был врагом, вы же знаете! Нельзя же так…

– Все расследуем, – сухо сказал Берия. – Если виновен, понесешь наказание. Нет – освободим, подлечим и дадим работу. Ведите.

Абакумов каким-то странным взглядом посмотрел на него, потом почему-то на стол и вышел. Когда дверь закрылась, Берия повернулся к начальнику следчасти Влодзимирскому:

– Подними еще раз «дело авиаторов». Найди в нем факты злоупотреблений, фальсификации показаний и применения извращенных методов ведения следствия.

– Откуда я все это там возьму? – хмыкнул тот.