Наташа в опере. Три истории из «Войны и мира» - Вячеслав Николаевич Курицын Страница 16

в Норильске, на раскладушке,

брачной ночью полярной?

Понятно, что мужчинам выражать свои страсти всегда было легче, и не только в текстах. А дворянские барышни вынуждены были терпеть.

Крестьянские не мучились, добрачные связи в подневольной среде были в порядке вещей. Вернее, так: таковыми они еще были во время «Войны и мира», но по ходу девятнадцатого столетия нормы ужесточались, церковь для оборения «языческих предрассудков», то есть здорового отношения к этой сфере жизни, все настойчивее требовала целомудрия от брачующихся. Стереотип, что крестьянские девочки рано шли замуж, справедлив именно для XIX века (не с самого его начала): если замуж пораньше – то и от греха подальше.

В общем, понятно, по какой причине из Наташиной головы вылетели все представления о том, как устроено искусство. Она в этот момент существует уровнем «ниже», где еще нет никакой оперы, никаких культурных интересов, поскольку не удовлетворены базовые потребности человеческого организма.

Все ярусы окинуть взором

Курагин весь антракт стоял с Долоховым впереди у рампы, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтоб ему виден был ее профиль, по ее понятиям, в самом выгодном положении.

Наташе не кажется, что она делает что-то не так. Она просто выглядит.

Раздаются бемоли, стоят картоны, мужчина смотрит на женщину. Все просто и понятно с их сюжетом. С сюжетом Анатоля и Натали, как Курагин ее называет. Она на него смотрит, он на нее.

«Дамы и девицы лорнировали кресла; кресла лорнировали дам и девиц» (Николай Чаев, роман «Подспудные силы», 1870).

Театр такое место, где люди смотрят не только на сцену, но и друг на друга, сами оказываются зрелищем.

Все хлопает. Онегин входит,

Идет меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам;

Все ярусы окинул взором,

Раскланялся, потом на сцену

В большом рассеянье взглянул,

Отворотился – и зевнул…

– а ведь пришел Онегин, как гласит предыдущая строфа, на балет с участием выдающейся балерины Алевтины Истоминой, той самой, что

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет

И быстрой ножкой ножку бьет.

То совьет, то разовьет, как пух! Речь об искусстве высшего разряда.

Но театр в первую голову служит времяпрепровождению зрителей, а потом уж искусству. Структура театрального вечера была совсем иной. Он был, прежде всего, длиннее и многожанровее, чаще давалось несколько представлений – драматическое, комедийное, оперное; пришел в театр – не значит, что посмотрел все три, можно два из них провести в фойе.

Многие желали глянуть только на балерин, и часто, чтобы последние могли от души попрыгать, балет впихивался в совершенно не нуждающееся в том произведение – например, Рихард Вагнер добавил танцы в «Тангейзера» для парижской постановки (собственно говоря, балет в целом появился не сразу как самостоятельное искусство, а как «балетный акт», танцевальные номера внутри опер). А в каком-нибудь семнадцатом веке премьера оперы какого-нибудь Жан-Батиста Люлли[4] при каком-нибудь французском дворе могла идти целый день, с обедами, фейерверками и прогулками между актами. Другие акценты.

Вот «увертюра к опере» – сегодня для нас это часть спектакля, мы слушаем ее не вполуха, мы уже полностью сосредоточены, разумеется, как иначе. А во времена Ростовой, как и во времена Онегина, по ходу увертюры публика бродила и рассаживалась – как, впрочем, могла делать это и по ходу спектакля.

Анатоль в нашей сцене плыл по ковру партера не торопясь, побрякивая шпорами и саблей, молодецкой походкой «несмотря на то, что действие шло». В России вход в зал после поднятия занавеса стал запрещен только в МХТ, уже в двадцатом столетии.

Так что, театр – это несколько спектаклей сразу, и тот, что на сцене, далеко не всегда главный.

Небрежно раскинувшись на креслах, поводили невнимательными лорнетами московские денди, Чайльд-Гарольды, Онегины. На конце второго ряда сидел молодой человек и посматривал на ближнюю ложу; но только женский глаз мог догадаться, что его двурогая трубка, блуждая в пространстве залы, останавливалась не случайно на одном и том же предмете.

Пунцовый плащ княгини, презрительно сброшенный, висел за ее спиною в живописном беспорядке; левая рука, играя обворожительно лорнетом, то лениво опускала его, то прикладывала к прекрасным глазам так небрежно, так равнодушно, как будто бог не сотворил ничего, что бы стоило ее пристального взгляда; кисть правой руки, обтянутая французскою перчаткой, роскошно покоилась на полинявшем бархате ложи,

– в повести Н. Ф. Павлова «Аукцион» (1834), как видите, герой пришел в театр вовсе не следить за действием. Так же, как и рассказчик в «Спальне светской женщины» И. И. Панаева (тот же год):

Если бы в другой день вы вздумали просить у него, что представляли на сцене? Драму, комедию, водевиль или балет? В русском ли во французском театре был он? – Виктор верно не мог бы удовлетворить вашего любопытства. Он ни разу не взглянул на сцену…

Так же, как и сам Пушкин – уже не про Онегина, а про себя, в дневнике:

Еду в театр – отыскиваю в какой-нибудь ложе замечательный убор, черные глаза; между нами начинается сношение – я занят до самого разъезда.

Даже рассказчику «Записок из мертвого дома» Достоевского (эту книгу Толстой в 1880 году назвал лучшей «изо всей новой литературы, включая Пушкина»), несмотря на восхищение артистами-арестантами, что устроили спектакль в остроге, «всего занимательнее зрители; тут уж все нараспашку».

Сам Толстой, посетив 27 ноября 1864-го оперу Россини «Моисей» (приехал в Москву лечить сломанную при падении с лошади руку, дописывает – додиктовывает – текст для первой публикации начала «Войны и мира» в «Русском вестнике»), отметил в письме, что «было приятно и от музыки, и от вида господ и дам, которые для меня все типы».

В «Перелетных птицах» М. Л. Михайлова (1854) есть эпизод, совпадающий с эпизодом из «Войны и мира». У Толстого стоят в антракте перед рампой Анатоль и Долохов, глядя в зал и позволяя залу глядеть на себя, а Михайлов застал в такой позе провинциального трагика Мирвольского; лорнет, спокойные, свободные и проcтые манеры.

Обломов идет в театр, в шестой раз на ту же оперу. Характерно, что не сказано, на какую. Что смотрит и слушает Наташа Ростова, мы ведь тоже не знаем. Обломов в театре