Странствующие маски. Итальянская комедия дель арте в русской культуре - Ольга Симонова-Партан Страница 46

творчества эпохи модернизма. На старинных гравюрах Арлекин нередко носит огромный фаллос, но со временем символом его вирильности стал жезл battocchio или шпага. Лицо Арлекина по традиции скрывала черная или темно-коричневая маска, которая придавала его облику загадочность. Его традиционный многоцветный костюм, который поначалу говорил о бедности – сшитый из лоскутков за отсутствием денег на обновку, со временем стал привлекать к себе зрительское внимание богатством красок. Его стремительные движения были сродни клоунским [Duchartre 1966: 124]. Глядя в зеркало на свое обнаженное тело, В. В. видит многоцветное арлекинское отражение:

Мое лицо было коричневым, тулово и руки – карамельными, карминовый экваториальный поясок, окаймлявший снизу карамель, далее переходил в белый, более или менее треугольный участок, заостренный к югу и ограниченный с двух сторон преизбытком кармина, а ноги мои (поскольку я целыми днями разгуливал в шортах) были того же коричневого цвета, что и лицо [Набоков-Бабиков 2013: 38].

В. В. прибегает к арлекинизированным образам при описании основополагающих событий своей жизни. Заброшенный родителями, В. В. впервые сталкивается с арлекинадой в возрасте семи-восьми лет благодаря двоюродной бабке, баронессе Бредов (Bredow в английском оригинале, Бредова в переводе Бабикова), проживающей в поместье Марево:

«Довольно кукситься! – бывало восклицала она. – Смотри на арлекинов!»

«Каких арлекинов? Где?»

«Да везде! Всюду вокруг. Деревья – арлекины, слова арлекины. И ситуации и задачки. Сложи любые две вещи – остроты, образы – и вот тебе троица скоморохов. Давай же! Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!» Так я и сделал. Видит Бог, так я и сделал [Набоков-Ильин 1999: 106].

Услышанная в детстве фраза «Смотри на арлекинов!» становится для повествователя творческим заклинанием и проходит через всю его писательскую судьбу.

Итальянские комедианты славились своими словесным каламбурами и насмешками над различными акцентами и диалектами. Баронесса Бредов, конечно же, такого рода каламбур – баронесса бреда: смысл каламбура в данном случае ясен русскому читателю, но скрыт от англоязычного. Во второй части романа повествователь называет ее «LATH lady» в английском оригинале или «арлекиновой» дамой в переводе Бабикова – то есть баронесса-выдумщица, живущая в вымышленном мире [Набоков-Бабиков 2013: 98]. Марево, название имения баронессы Бредов, это еще один головокружительный набоковский каламбур, поскольку марево – это не только мираж, но и фонетическая аллюзия на фамилию знаменитого французского драматурга XVIII века Пьера Мариво, часто использовавшего элементы комедии дель арте в своих пьесах. О подобном приеме упоминает и Карлинский, описывая литературные игры Набокова с использованием многочисленных аллюзий, пародий и цитат из произведений других писателей [Karlinsky 1971:2-18].

Мариво вставлял в свои пьесы остроумные изящные диалоги, благодаря которым родились французский литературно-драматический термин maurivaudage и глагол maurivauder. Эти термины определяют новшества, введенные драматургом в сценические диалоги, – галантную и изысканную болтовню, в которой чувства и эмоции состязаются с разумом и интеллектом. В пьесах Мариво Арлекин и другие персонажи изъяснялись в чувствах, играя при этом чувствами и словами. Таким образом, если баронесса Бредов заронила в В. В. идею о важности художественного вымысла, то ее имение Марево стало местом рождения арлекинизированного восприятия ощущений, мыслей и чувств, a maurivaudage — витиеватой формой их выражения.

На протяжении всего романа повествователь театрализует свою любовную биографию, включая в нее различные элементы комедии дель арте. Так, например, он вспоминает свои первые сексуальные опыты в подростковом возрасте, в частном театре двоюродного деда в усадьбе Марево. Наставник Вадима решил поделиться с воспитанником своей безымянной молодой любовницей, которая названа лишь словом «инженю» – этим словом обозначается сценическое амплуа молодых наивных девушек, а также женский персонаж, часто встречающийся в сценариях комедии дель арте. Любовные утехи с двумя кузинами имеют яркий налет театральности, с переодеваниями, париками и кросс-дрессингом [Duchartre 1966: 20]:

Домашний учитель позволил мне разделить с ним инженю из частного театра моего двоюродного деда. Две молодые развратные леди нарядили меня однажды в кружевную женскую сорочку и парик Лорелеи и, как в скабрезной новелле, уложили «маленькую стыдливую кузину» спать между собой, пока их мужья храпели в соседней комнате после кабаньей охоты [Набоков-Бабиков 2013: 12].

Встреча Вадима с его первой женой, Айрис, происходит около деревушки под названием Карнаво (Carnavaux в английском оригинале) – множественное число от французского слова карнавал (carnaval). Поскольку карнавалы были традиционным местом для представления арлекинад, совершенно уместно, что первая серьезная любовная история Вадима, полная пантомим, эксцентрики, пародий и обманов, начинается именно в деревне карнавалов. Итак, Марево и Карнаво – главные географические точки романтической юности героя. Ключевые счастливые и несчастные любовные эпизоды в жизни В. В. преимущественно разворачиваются в городах и отелях Италии. К примеру, его второй брак с Аннет начинается с эротической сцены в итальянском отеле, а во время медового месяца молодожены путешествуют по Италии, посещая Венецию и Равенну. Наконец, третья жена, Луиза, переезжает к В. В. и его дочери после недавнего возвращения из Рима.

Зрители комедии дель арте ожидали, если использовать определение Миклашевского, «скабрезных ситуаций», то есть фривольных сцен с участием Арлекина с его жезлом, символизирующим эрекцию. Подобная эротика на сцене продолжала традицию греческих комедий и сопряженного с пылким эротизмом культа человеческого тела эпохи Возрождения[57]. Несколько эротических сцен в романе содержат натуралистические описания с прямыми аллюзиями на образ Арлекина. Глядя в зеркале на свое обнаженное тело и «мужской портативный зоосад», В. В. испытывает нервный спазм, который связан с его арлекинизированным мироощущением: «Бесы неизлечимой болезни, “измученного сознания” отодвигали в сторону моих арлекинов»[58].

Дополняя образ Арлекина, английский оригинал содержит несколько аллюзий на других знаменитых персонажей комедии дель арте, но это зачастую бесследно исчезает в русских переводах. В. В. называет своих возлюбленных итальянским словом inamorata — это ведущая романтическая героиня комедии дель арте, роль которой, как правило, исполняли красавицы актрисы, прекрасно сведущие в области литературы и искусства [Miklashevsky 1914: 61]. Несмотря на то что в английском оригинале Набоков употребляет слово inamorata несколько раз, очевидно, для усиления интертекстуальных связей с комедией дель арте, в переводах же это слово заменяется синонимами. Inamorata переводится как «моя возлюбленная, моя первая маленькая душенька, первая маленькая возлюбленная, тайная возлюбленная» и лишь в одном случае в переводе Бабикова используется итальянское слово Inamorata. Несмотря на то что синонимы не оказывают существенного влияния на общий смысл повествования, арлекинизированный женский образ бесследно исчезает. Рассмотрим несколько любопытных примеров. В английском оригинале Набоков пишет:

I slept fitfully, and only in the small hours glided into a deeper spell (illustrated for no reason at all with the image of