Быть больным. Записки из комнат больных - Джулия Стивен Страница 13

Если же на нее ложатся эти последние обязанности, она должна выполнить их как можно тише и незаметнее.

Эти замечания могут показаться неуместными, но, судя по моему опыту, приходится напоминать не только сведущей, но и начинающей сиделке, что в присутствии смерти нет места суете.

Люди, которые заботились о больной и сострадали ей, поначалу испытывают облегчение от того, что теперь она покоится с миром, но это чувство рассеивается, когда они видят кошмарное нелепое одеяние, в которое обычно облекают скончавшихся. Если бы вместо отороченной белой ленты из льна на голову повязывали мягкий шелковый платок, если бы покойную одевали в теплый разноцветный халат, который она носила при жизни, то последние часы не оставляли бы такого тягостного впечатления.

Перво-наперво следует покойницу аккуратно умыть и одеть в чистую белую одежду, затем положить ее голову в шелковом платке на низкую, но не плоскую подушечку; каким бы ни было покрывало, им надо укрыть тело, а потом следует позвать родственников, если они до того удалились; они, конечно, уже не увидят ту, кого любили, но и не будут шокированы ужасным зрелищем, которое способно еще долго преследовать и омрачать самые драгоценные воспоминания.

Послесловие переводчицы

«Держи спину прямо, моя козочка», – так звучало последнее напутствие Джулии Стивен своей дочери Джинни, Вирджинии, пока еще не Вулф. Той было всего тринадцать лет, когда ее мать скончалась от сердечной недостаточности на фоне ревматической лихорадки.

Болезнь и разлучила их, и связала. «Искусству быть больным нелегко обучиться, но многие величайшие страдальцы отточили его до совершенства», – писала Джулия Стивен в «Записках из комнат больных». «Быть больным» – так коротко озаглавила свое эссе Вирджиния Вулф. Оба текста впервые публикуются на русском языке.

Объединение записок Стивен и эссе Вулф под одной обложкой дает возможность увидеть болезнь с разных сторон – снаружи, с позиции сиделки, и изнутри, из воспаленного воображения. Мать глядит на пациента сверху вниз как на случай болезни и ищет способы облегчить страдания. Дочь же приняла горизонтальное положение, и в этой больничной комнате ее интересует не кто-то другой, а она сама, то болезненное состояние бытия, в котором открываются возможности для мысли и воображения.

Помимо этого, возникает диалог двух женщин, двух поколений, в котором младшая, Вулф, и спорит с матерью, и вторит ей спустя почти полвека, Первую мировую войну и пандемию гриппа. Голоса их обнаруживают и недосказанность, фигуру умолчания, открытую уже нашим интерпретациям.

Джулия Стивен (1846–1895), урожденная Джексон, выросла в семье врача, служившего в Британской Индии. Ухаживать за больными она начала после внезапной смерти своего первого мужа Герберта Дакворта. Став вдовой в двадцать четыре года, она от этого так и не оправилась. Поначалу подолгу лежала на могиле мужа. Затем, утратив веру в Бога, засучила рукава и стала сама заботиться о болящих.

Мать Вирджинии Вулф оказалась образцовой последовательницей Флоренс Найтингейл – сестры милосердия, которая первой в Великобритании показала, как важно чутко и внимательно заботиться о раненых и тяжелобольных, тем самым расширив понимание гуманизма. Найтингейл в 1859 году выпустила руководство «Записки об уходе», где писала о нюансах: как проветривать комнату, отваживать назойливых посетителей, заботиться о разнообразии впечатлений больного, учитывать его особенности, а не воспринимать как «среднего человека». Одна из глав так и называется – «Обо всём нужно думать». Джулия Стивен, следуя ее примеру, в 1883 году опубликовала собственный сборник практических советов «Записки из комнат больных». Она тоже много пишет о гигиене и питании, а также делает акцент на деталях, ведь «в болезни не бывает пустяков». Она рассказывает, как вытряхивать крошки из постели, как гасить свечу, чтобы не оставалось едкого дыма, и, наконец, во что следует облачить покойницу. Хотя значительная часть медицинских рекомендаций сильно устарела, ее руководство остается любопытным документом о культуре повседневности.

В воспоминаниях Вирджинии Вулф (1882–1941) ее мать – центр семьи и дома, всегда в окружении детей, собак, гостей, всех привечающая, ко всем проявляющая сочувствие. При этом она совершенно неуловимая, недосягаемая, потому что постоянно уходит к больным и проводит время в их комнатах. Лишь только если кто-то из ее семерых детей заболевал, Джулия оставалась с этим ребенком наедине, дежурила у постели. Ванесса Белл, старшая сестра Вирджинии, признавалась, что по этой причине дети в их семье любили болеть, а когда всех настиг коклюш, Вирджиния дольше всех не выздоравливала: она «резко проникла в некий иной слой сознания, где ей вдруг открылись вопросы и возможности, которые прежде были скрыты».

Творчество Вирджинии Вулф вышло из «мира болезни, из комнаты больной», как, подчеркивая, что многочисленные недуги сформировали ее восприятие реальности, пишет исследовательница Джанин Утелл. Судя по дневникам Вулф, она слишком часто «была больной» физически или душевно. Попытки суицида могут свидетельствовать о биполярном аффективном расстройстве. Кроме того, она часто мучилась от лихорадок, мигрени, бессонницы, целые месяцы проводила в постели и само эссе «Быть больным» (1926) написала лежа.

В нем она представляет болезнь как шанс выйти из замкнутого круга неосознанно повторяемых действий, так как больше нет сил «поддерживать радушный обман» и не нужно «стараться вновь и вновь – общаться, просвещать, делиться, возделывать пустыню, воспитывать туземцев, работать вместе днем и веселиться ночью». Реальность перестает быть статичной и неизменной данностью. Условности отпадают, и можно воспринять всё вокруг будто в первый раз – и небо, и цветы, и Шекспира. Это то самое остранение, о котором писал Виктор Шкловский, необходимое для включенности в жизнь, иначе «автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны».

В первую очередь остранению подвергается сам язык. С одной стороны, Вулф предлагает воспринимать его по-новому, отринув «поверхностный смысл», позволив себе ощутить слова «чувственно, через нёбо и ноздри, словно некий причудливый запах». С другой стороны, она настаивает, что для разговора о болезни и теле требуется изобрести «новый язык – более примитивный, более чувственный, более бесстыдный». Это язык, в котором содержатся не одни лишь «мужские выражения», как сетует она в «Своей комнате». На развитии такого языка спустя полвека будет настаивать французская писательница Элен Сиксу в эссе «Хохот Медузы», ставшем впоследствии феминистской классикой. Она утверждает, что «женское письмо будет доступно лишь тем, кто разрушает автоматизм», а сам выход за установленные рамки возможен только при телесной коммуникации с миром, при подчинении языка всем