Александр Лукьянов - Был ли Пушкин Дон Жуаном? Страница 37

Хочется отметить, что усилиями многих пушкинистов была создана легенда о «великой» любви Пушкина к Амалии Ризнич и графине Воронцовой. Эту любовь поэт якобы пронес через всю свою жизнь, и даже образ Татьяны вроде бы навеян Елизаветой Ксаверьевной. Что может быть нелепее этого утверждения? Легкомысленная полька и верная своей любви и своему долгу провинциальная барышня – как-то несовместимы эти два образа. Как вы сами видели, с Амалией Ризнич поэт встречался лишь за карточным столом, в театре, или в гостиной негоциантского дома, а с Воронцовой, в основном, в доме ее мужа, на даче или на балах, да еще в присутствии Александра Раевского или княгини Вяземской. Неудовлетворенная страсть к самолюбивой итальянке и легкий светский флирт с «кокетливой» графиней, возможно и сдобренный некоторой порцией чувственности – вот и все, что держало в напряжении любовный пыл Пушкина в одесский год его Южной ссылки.

Не буду подробно вдаваться в тему опровержения «великой» любви Пушкина к Воронцовой. Это вы найдете в книге А. Макогоненко «Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы». Я хочу сделать одно небольшое уточнение, которое касается письма А. Н. Раевского от 21 августа 1824 года, присланного поэту в Михайловское. Раевского не было в Одессе, когда Пушкин уехал в деревню, поэтому старый друг и поверенный поэта в любовных делах решил выказать свое сочувствие и напомнить еще раз о братской дружбе, которую он к нему питал. А затем Раевский пишет: «Сейчас расскажу о Татьяне. Она приняла живейшее участие в вашем несчастии; она поручила мне сказать вам об этом, я пишу вам с ее согласия. Ее нежная и добрая душа видит лишь несправедливость, жертвою которой вы стали; она выразила мне это со всей чувствительностью и грацией, свойственной характеру Татьяны». Как правило, на этом обрывают цитату из письма. И на основании этих строк и П. К. Губер, и Н. О. Лернер в статье «Пушкин в Одессе», и Т. Г. Цявловская в работе «Храни меня, мой талисман…» делают вывод о том, что под Татьяной, несомненно, нужно подразумевать Е. К. Воронцову.

Макогоненко правильно заметил, что дальнейшие строки решительно противоречат этой гипотезе. Прочтем письмо до конца. «Даже ее прелестная дочка, – пишет далее Раевский, – вспоминает о вас, она часто говорит со мной о сумасбродном г-не Пушкине и о тросточке с собачьей головкой, которую вы ей подарили». Интересно, сколько же лет должно быть девочке, которая «часто говорит… о сумасбродном… Пушкине»? Макогоненко утверждает, что делать такие выводы под силу девочке старше шести-семи лет. А дочери Воронцовой тогда было лишь три с половиной года. Так кто же мог быть этой женщиной, если не Воронцова? Ответа Макогоненко не дает. Однако по прочтении очень интересной статьи Михаила Яшина «Итак, я жил тогда в Одессе», в которой автор исследует взаимоотношения Пушкина и Каролины Собаньской, я пришел к выводу, что «Татьяна» из письма А. Раевского – это есть Каролина Собаньская. Хотя чисто психологически трудно сопоставить образ простой русской девушки с аристократической красавицей-полькой. Видимо, это только мнение современников и друзей поэта. На самом деле образ Татьяны – это поэтически осознанный «инцестуальный» идеал Пушкина, который постоянно направлял сексуальную энергию поэта на поиск женщин, не соответствующих ему.

Но тот факт, что в вышеприведенном письме А. Раевского речь идет не о графине Воронцовой, а о Каролине Собаньской, подтверждается фактами ее биографии.

Выданная замуж за пятидесятилетнего помещика Гиеронима Собаньского еще юной девушкой, она родила от него дочь Констанцию. А в 1816 году получила разрешение жить отдельно от мужа, который оказался неотесанным мужланом, пьяницей и развратником. В 1824 году Каролине Собаньской исполнилось тридцать. Следовательно, ее дочери должно было быть от 8 до 12 лет. Это первое, главное, основание для моего вывода. А во-вторых, сам Александр Раевский был знаком с Каролиной Собаньской, о чем свидетельствует черновые письма Пушкина к нему, датированные октябрем 1823 года. Таким образом, мы установили, что «нежная и добрая душа», сочувствавшая опальному поэту, – это Каролина Собаньская, предмет страстного увлечения Пушкина осенью 1823 года. Как мы уже знаем, гордая полька отвергла любовь поэта, но теплое, дружеское отношение к нему у «Виттовой любовницы» сохранилось на долгие годы.

Пушкин в жизни и Пушкин в поэзии – это совершенно разные личности. Весь возвышенный, нежный, мечтательный и страстный тон его лирики, его музыкальная стройность – все это мир его поэтического гения, определенного психического настроя, в котором преломлялись земные страсти и его необузданная чувственность, а порою и вовсе непристойное отношение к любви. Как тут не вспомнить мудрые слова Гоголя: «Даже в те поры, когда он метался сам в чаду страстей, поэзия была для него святыня, – точно какой-то храм. Не входил он туда неопрятный и неприбранный; ничего не вносил он туда необузданного, опрометчивого из собственной жизни своей; не вошла туда нагишом растрепанная действительность. А между тем все там до единого есть история его самого. Но это ни для кого незримо».

Глава VIII

«В крови горит огонь желанья…»

(Михайловское)

1

9 августа 1824 года Пушкин прибыл в Псковскую губернию, в имение своей матери – Михайловское, наследственное владение Ганнибалов. Пушкины ютились в старом барском доме, одноэтажном, деревянном, на каменном фундаменте. Устраивал и обставлял дом в половине XVIII века самый грозный из Ганнибалов – прадед Пушкина Осип Абрамович. Настроение поэта было ужасное. Неудачные любовные связи в Одессе, попытки побега за границу, преследования графа Воронцова – все это резко ударило по психике поэта. И без того неустойчивая и возбудимая, она находилась на грани взрыва. Тем более, что за поступками и поведением поэта взялся наблюдать его отец, Сергей Львович, с которым у Пушкина были напряженные отношения.

В октябре между ними произошла резкое столкновение, о чем рассказывает сам поэт в своем письме к Жуковскому: «…отец, испуганный моею ссылкою, беспрестанно твердил, что его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить моему отцу должность распечатывать мою переписку, короче, быть моим шпионом… Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие… Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно. Отец осердился… Отец призывает брата и повелевает ему не знаться с этим чудовищем, с этим выродком-сыном… Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых три месяца… Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его «бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить».

Главная основа семейного раздора Пушкина с отцом коренилась в полной их отчужденности. П. А. Осипова, отлично знавшая семью Пушкиных, верно заметила: «Причина вечных между ними несогласий есть страшная мысль, которая, не знаю от чего, вселилась с обеих сторон в их умах. Сергей Львович думает, и его ничем нельзя разуверить, что сын его не любит, а Александр уверен, что отец к нему равнодушен и будто бы не имеет попечения об его благосостоянии».

Семейная склока завершилась полным разрывом отношений отца и сына, и надолго. В сущности, у Пушкина никакого сближения с отцом и не произошло. Так продолжалось до поздней осени 1824 года, когда семейство Пушкиных уехало в Петербург, оставив Александра одного в Михайловском. Поэт остался один; его раздраженные нервы немного успокоились. Он писал своему одесскому знакомому Шварцу (9 декабря 1824 г.): «Вот уже 4 месяца, как нахожусь я в глухой деревне – скучно, да нечего делать; здесь нет ни моря, ни неба полудня, ни итальянской оперы. Но зато нет – ни саранчи, ни милордов Воронцовых. Уединение мое совершенно – праздность торжественна. Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством и то вижу его довольно редко – целый день верхом – вечером слушаю сказки моей няни…» Этим семейством, с которым у поэта в дальнейшем завязались самые тесные отношения, была семья помещицы – вдовы Прасковьи Александровны Осиповой, жившей в селе Тригорское, в трех верстах от Михайловского.

За исключением сына хозяйки, Алексея Николаевича Вульфа остальное население состояло из барышень и молодых дам. Настоящее женское царство, так любимое поэтом. Владелица поместья, двукратная вдова Прасковья Александровна Осипова, урожденная Вындомская, по первому мужу Вульф; ее дочери от первого брака – Анна Николаевна и Евпраксия Николаевна; ее падчерица – Александра Ивановна Осипова, ее племянницы – Анна Ивановна Вульф и Анна Петровна Керн – таков был состав этого женского «монастыря», если не считать обеих младших дочерей П. А. Осиповой, бывших еще совсем маленькими девочками. Барышни то уезжали, то приезжали, но постоянно слышался щебет их провинциальной возни.